Авторы: Булгаков М. А.

Итак, я остался один.  Вокруг меня  - ноябрьская тьма с вертящимся снегом, дом завалило, в трубах завыло. Все двадцать четыре года моей жизни я прожил в громадном городе и думал, что вьюга воет только в романах.

Оказалось: она воет на самом деле. Вечера здесь необыкновенно длинны, лампа под синим абажуром отражалась в черном окне, и я мечтал, глядя на пятно, светящееся на левой руке от меня.     

Мечтал об уездном  городе - он находился в сорока верстах от меня. Мне очень хотелось убежать с моего пункта туда.     

Там было электричество, четыре врача, с ними можно было посоветоваться, во всяком случае не так страшно. Но убежать не было никакой возможности, да временами я и сам понимал, что это малодушие. Ведь именно для этого я учился на медицинском факультете...     

"...Ну, а если привезут женщину и у нее неправильныее роды? или, предположим, больного, а у него ущемленная  грыжа?  Что я буду делать?Посоветуйте, будьте добры. Сорок восемь дней тому назад я кончил факультет с отличием, но отличие само по себе, а грыжа сама по себе. Один раз я видел, как профессор делал операцию ущемленной  грыжи. Он делал, а я сидел в амфитеатре. И только холодный пот неоднократно стекал у меня вдоль позвоночного столба при мысли о грыже. Каждый вечер я сидел в одной и той же позе, напившись чаю: под левой рукой  у меня лежали все руководства по оперативному акушерству, сверху маленький  Додерляйн. А справа десять различных томов по оперативной хирургии, с рисунками. Я кряхтел, курил, пил черный холодный чай...     

И вот я заснул: отлично помню эту ночь - 29  ноября, я проснулся от грохота в двери. Минут пять спустя я, надевая брюки, не сводил молящих глаз с божественных книг оперативной хирургии. Я слышал скрип полозьев во дворе: уши мои стали необычайно чуткими. Вышло, пожалуй, еще страшнее, чем грыжа, чем поперечное положение младенца: привезли ко мне в Никольскийпункт - больницу в одиннадцать часов ночи девочку. Сиделка глухо сказала:     

- Слабая девочка, помирает... Пожалуйте, доктор, в больницу .. .     

Помню, я пересек двор, шел на керосиновый фонарь у подъезда больницы, как зачарованный смотрел, как он мигает. Приемная уже была освещена, и весь состав моих помощников ждал меня уже одетый и в халатах. Это были: фельдшер Демьян Лукич, молодой еще, но очень способный человек, и две опытных акушерки  -  Анна  Николаевна и Пелагея Ивановна. Я же был всего лишь двадцатичетырехлетним врачом, два месяца назад выпущенным и назначенным заведовать Никольской больницей.     

Фельдшер распахнул торжественно дверь, и появилась мать. Она как бы влетела, скользя в валенках, и снег еще не стаял у нее на платке. В руках у нее был сверток, и он мерно шипел, свистел. Лицо у матери было искажено, она беззвучно  плакала.  Когда она сбросила свой тулуп и платок и распутала сверток, я увидел девочку лет трех. Я посмотрел на нее и забыл на время оперативную хирургию, одиночество, мой негодный университетский груз, забыл все решительно из-за красоты девочки.  С чем бы ее сравнить? Только на конфетных коробках рисуют таких детей - волосы сами от природы вьются в крупные кольца почти спелой ржи. Глаза синие, громаднейшие, щеки кукольные. Ангелов так рисовали. Но только странная муть гнездилась на дне ее глаз, и я понял, что это страх,  -  ей нечем было дышать "она умрет  через час",  -подумал я совершенно уверенно, и сердце мое болезненно сжалось...     

Ямки втягивались в горле у девочки при каждом дыхании, жилы надувались, а лицо отливало из розоватого в легонький лиловый цвет. Эту расцветку я сразу понял и оценил. Я тут же сообразил, в чем дело, и первый раз диагноз поставил совершенно правильно, и главное, одновременно с акушерками - они-то были опытны: "У девочки дифтерийный круп, горло уже забито пленками и скоро закроется наглухо..."     

- Сколько  дней девочка  больна? - спросил я среди  насторожившегося молчания моего персонала.     

- Пятый день, пятый, - сказала мать и сухими глазами глубоко посмотрела на меня.     

- Дифтерийный круп, - сквозь зубы сказал я фельдшеру, а матери сказал:

- Ты о чем же думала? О чем думала?     

И в это время раздался сзади меня плаксивый голос:     

- Пятый, батюшка, пятый!     

Я обернулся и увидел бесшумную, круглолицую бабку в платке.  "Хорошо было бы, если б бабок этих вообше на свете не было", - подумал я в тоскливом предчувствии опасности и сказал:     

- Ты, бабка, замолчи, мешаешь - Матери же  повторил:

- О чем ты думала? Пять дней? А?     

Мать вдруг автоматическим движением передала девочку бабке и стала передо мной на колени.     

- Дай ей капель, - сказала она и стукнулась лбом в пол, - удавлюсь я, если она помрет.     

- Встань сию же минуточку,  -  ответил  я,  -  а то я с тобой и разговаривать не стану.     

Мать быстро встала, прошелестев широкой юбкой, приняла девчонку у бабки и стала качать.  Бабка начала молиться на косяк, а девочка все дышала со змеиным свистом. Фельдшер сказал:     

- Так они все делают. На-род - Усы у него при этом скривились набок.     

- Что ж, значит, помрет она? - глядя на меня, как мне показалось, с черной яростью, спросила мать.     

- Помрет, - негромко и твердо сказал я.     

Бабка тотчас завернула подол и стала им вытирать глаза.  Мать  же крикнула мне нехорошим голосом:     

- Дай ей, помоги! Капель дай!     

Я ясно видел, что меня ждет, и был тверд.     

- Каких же я ей капель дам? Посоветуй. Девочка задыхается, горло ей уже забило. Ты пять дней морила девчонку в пятнадцати верстах от меня. А теперь что прикажешь делать?     

- Тебе лучше знать, батюшка, - заныла  у меня на левом плече бабка искусственным голосом, и я ее сразу возненавидел.     

- Замолчи! - сказал ей.  И, обратившись к фельдшеру, приказал взять девочку. Мать подала акушерке девочку, которая стала биться и хотела, видимо, кричать, но у нее не выходил уже голос. Мать хотела ее защитить, но мы ее отстранили, и мне удалось заглянуть при свете лампы-"молнии" девочке в горло. Я никогда до тех пор не видел дифтерита, кроме легких и быстро забывшихся случаев. В горле было что-то клокочущее, белое, рваное. Девочка вдруг выдохнула и плюнула мне в лицо, но я почему-то не испугался за глаза, занятый своей мыслью.     

- Вот что,  -  сказал я, удивляясь собственному спокойствию,  -  дело такое. Поздно. Девочка  умирает. И ничто ей не поможет, кроме одного  -операции. И сам ужаснулся, зачем сказал, но не сказать не мог.  "А если они согласятся?" - мелькнула у меня мысль.     

- Как это? - спросила мать.     

- Нужно будет горло разрезать пониже и серебряную трубку вставить, дать девочке возможность дышать, тогда, может быть, спасем ее, - объяснил я.     

Мать посмотрела на меня, как на безумного, и девочку от меня заслонила руками, а бабка снова забубнила:     

- Что ты! Не давай резать! Что ты? Горло-то?!     

- Уйди, бабка!  -  с ненавистью сказал я ей.

- Камфару впрысните,  - сказал я фельдшеру.     

Мать не давала девочку, когда  увидела шприц, но мы ей объяснили, что это не страшно.     

- Может, это ей поможет? - спросила мать.     

- Нисколько не поможет.     

Тогда мать зарыдала.     

-  Перестань,  -  промолвил я.  - Вынул часы и добавил: пять минут даю думать. Если не согласитесь, после пяти минут сам уже не возьмусь делать.     

- Не согласна! - резко сказала мать.     

- Нет нашего согласия! - добавила бабка.     

- Ну, как  хотите, -  глухо добавил я и подумал: "Ну, вот и все! Мне легче. Я сказал, предложил, вон у акушерок изумленные глаза. Они отказались, и я спасен".  И только что подумал, как другой кто-то за меня чужим голосом вымолвил:     

- Что  вы, с ума сошли?  Как это так не согласны? Губите девочку. Соглашайтесь. Как вам не жаль?     

- Нет! - снова крикнула мать.     

Внутри себя я думал так: "Что я делаю? Ведь я же зарежу девочку". А говорил иное:     

- Ну, скорей, скорей соглашайтесь!  Соглашайтесь! Ведь  у нее уже ногти синеют.     

- Нет! Нет!     

- Ну, что же, уведите их в палату, пусть там сидят.     

Их увели через полутемный  коридор. Я  слышал плач женщин и свист девочки. Фельдшер тотчас же вернулся и сказал:     

- Соглашаются!     

Внутри у меня все окаменело, но выговорил я ясно:  

-  Стерилизуйте немедленно нож, ножницы, крючки, зонд!     

Через минуту я перебежал двор, где, как бес, летала и шаркала метель, прибежал к себе и, считал минуты, ухватился за книгу, перелистал ее, нашел рисунок, изображающий трахеотомию.  На нем все было ясно и просто: горло раскрыто, нож вонзен в дыхательное горло. Я стал читать текст,  но ничего не понимал, слова как-то прыгали в глазах. Я никогда не видел, как делают трахеотомиию. "Э, теперь уж поздно", - подумал я, взглянул с тоской на синий цвет, на яркий рисунок, почувствовал, что свалилось на меня трудное, страшное дело, и вернулся, не заметив вьюги, в больницу.     

В приемной тень с круглыми юбками прилипла ко мне, и голос заныл:     

- Батюшка, как же так, горло девчонке резать? Да разве же это мыслимо? Она, глупая баба, согласилась. А моего согласия нету, нету. Каплями согласна лечить, а горло резать не дам.     

- Бабку эту  вон! - закричал я и в запальчивости добавил:  

- Ты  сама глупая баба! Сама! А та именно умная! И вообще никто тебя не спрашивает! Вон ее!     

Акушерка цепко обняла бабку и вытолкнула ее из палаты .     

- Готово! - вдруг сказал фельдшер.     

Мы вошли в малую операционную, и я, как сквозь завесу, увидал блестящие инструменты, ослепительную лампу, клеенку... В последний раз я вышел к матери, из рук которой девочку еле вырвали.  Я услыхал лишь хриплый голос, который говорил: "Мужа нет. Он в городу. Придет, узнает, что я наделала, - убьет меня!"     

- Убьет, - повторила бабка, глядя на меня в ужасе.     

- В операционную их не пускать! - приказал я.     

Мы остались одни в операционной. Персонал, я и Лидка - девочка. Она, голенькая, сидела на столе и беззвучно  плакала. Ее повалили на стол, прижали, горло ее вымыли, смазали иодом, и я взял нож, при этом подумал  "Что я делаю?". Было очень тихо в операционной. Я взял нож и провел вертикальную черту по пухлому белому горлу. Не выступило ни одной капли крови. Я второй раз провел ножом по белой полоске, которая выступила меж раздавшейся  кожей. Опять ни кровинки. Медленно, стараясь вспомнить какие-то рисунки в атласах, я стал при помощи тупого зонда разделять тоненькие ткани. И тогда внизу раны откуда-то хлынула темная кровь и мгновенно залила всю рану и потекла по шее. Фельдшер тампонами стал вытирать ее, но она не унималась. Вспоминая все, что я видел в университете, я пинцетами стал зажимать края раны, но ничего не выходило. Мне стало холодно, и лоб мой намок. Я остро пожалел, зачем пошел на медицинский факультет, зачем попал в эту глушь.  В злобном отчаянии я сунул пинцет наобум, куда-то близ  раны,  зашелкнул его, и кровь тотчас же перестала  течь. Рану мы отсосали комками марли, она предстала передо мной чистой и абсолютно непонятной. Никакого дыхательного горла нигде не было. Ни на какой рисунок не походила моя рана. Еще прошло минуты  две-три, во время которых я совершенно механически и бестолково ковырял в ране то ножом, то зондом, ища дыхательное горло. И к концу второй минуты я отчаялся его найти. "Конец, -  подумал я, - зачем я это сделал?  Ведь мог же я не предлагать операцию, и Лидка спокойно умерла бы у меня в палате, а теперь умрет с разорванным горлом, и никогда, ничем я не докажу, что она все равно умерла бы, что я не мог повредить ей..." Акушерка молча вытерла мой лоб. "Положить нож, сказать: не знаю, что дальше делать",  -  так подумал я, и мне представились глаза матери. Я  снова поднял нож и бессмысленно, глубоко и резко полоснул Лидку. Ткани разъехались, и неожиданно передо мной  оказалось дыхательное горло.     

- Крючки! - сипло бросил я.     

Фельдшер подал их. Я  вонзил один крючок с одной стороны, другой - сдругой, и один из них передал  фельдшеру. Теперь я видел только одно: сероватые колечки горла.  Острый нож я вколол в горло -  и обмер.  Горло поднялось из раны, фельдшер, как мелькнуло у меня в голове, сошел с ума: он стал вдруг выдирать его вон. Ахнули за спиной у меня обе акушерки. Я поднял глаза  и понял, в чем  дело: фельдшер, оказывается, стал падать в обморок от духоты  и, не выпуская  крючка, рвал дыхательное горло  "все  против  меня, судьба,  - Подумал  я, - теперь уж, несомненно, зарезали мы  девочку, - и мысленно строго добавил:

- Только дойду домой - и застрелюсь..."

Тут старшая акушерка, видимо, очень опытная, как-то  хищно рванулась к фельдшеру и перехватила у него крючок, причем сказала, стиснув зубы:     

- Продолжайте, доктор...     

Фельдшер со стуком упал, ударился, но мы не глядели на него.  Я вколол нож в горло, затем серебряную трубку вложил в него. Она ловко вскользнула, но Лидка осталась недвижимой. Воздух не вошел к ней в горло, как это нужно было. Я глубоко вздохнул и остановился: больше делать мне было нечего.  Мне хотелось у кого-то попросить прощенья, покаяться в своем легкомыслии, в том,что я поступил на медицинский факультет. Стояло молчание. Я видел, как Лидка синела. Я хотел уже все бросить и заплакать, как  вдруг  Лидка  дико содрогнулась, фонтаном выкинула дрянные сгустки сквозь трубку, и воздух со свистом вошел к ней в горло, потом девочка задышала и стала реветь. Фельдшер в это мгновение привстал, бледный и потный, тупо и в ужасе поглядел на горло и стал помогать мне его зашивать.     

Сквозь сон и пелену пота, застилавшую мне глаза, я видел счастливые лица акушерок, и одна из них мне сказала:     

- Ну и блестяще же вы сделали, доктор, операцию.     

Я подумал, что она смеется надо мной, и мрачно, исподлобья  глянул на нее. Потом распахнулись двери, повеяло свежестью. Лидку вынесли в простыне, и сразуже в дверях показалась мать. Глаза у нее были как у дикого зверя. Когда я услышал звук ее голоса, пот потек у меня по спине, я только тогда сообразил, что было бы, если бы Лидка  умерла на  столе. Но голосом очень спокойным я ей ответил:     

- Будь поспокойнее. Жива.  Будет, надеюсь, жива. Только, пока трубку не вынем, ни слова не будет говорить, так не бойтесь.     

И тут бабка выросла из-под земли и перекрестилась на дверную ручку, на меня, на потолок. Но я уж не рассердился на нее.  Повернулся, приказал Лидке впрыснуть камфару и по очереди дежурить возле нее. Затем ушел к себе через двор. Помню, синий свет горел у меня в кабинете, лежал Додерляйн, валялись книги.  Я подошел к дивану одетый, лег на него и сейчас же перестал видеть что бы то ни было; заснул и даже снов не видел.     

Прошел месяц, другой.  Много я уже перевидал, и было уже кое-что страшнее Лидкиного горла. Я про него и забыл. Кругом был снег, прием увеличивался с каждым днем. И как-то, в новом уже году, вошла ко мне в приемную женщина и ввела за ручку закутанную, как тумбочка, девчонку. Женщина сияла глазами. Я всмотрелся - узнал.     

- А, Лидка! Ну, что?     

- Да хорошо все.     

Лидке раскутали горло. Она дичилась и боялась, но все же мне удалось поднять  подбородок и заглянуть. На розовой шее был вертикальный коричневый шрам и два тоненьких поперечных от швов.     

- Все в порядке, - сказал я, - можете больше не приезжать.     

- Благодарю вас, доктор,  спасибо,  - сказала мать, а Лидке  велела:

- Скажи дяденьке спасибо!     

Но Лидка не желала мне ничего говорить. Больше я никогда в жизни ее не видел. Я стал забывать ее. А прием мой все возрастал. Вот настал день, когда я принял сто десять человек. Мы начали в девять часов утра и кончили в восемь часов вечера.  Я, пошатываясь, снимал халат.   Старшая акушерка-фельдшерица сказала мне:     

- За такой прием благодарите трахеотомию.  Вы знаете, что в деревнях говорят?  Будто вы больной Лидке вместо ее горла вставили стальное и зашили. Специально ездят в эту деревню глядеть на нее. Вот вам и слава, доктор,поздравляю.     

- Так и живет со стальным? - осведомился я.     

- Так и живет. Ну, а вы доктор, молодец.  И хладнокровно как делаете, прелесть!     

- М-да...  я, знаете  ли, никогда не волнуюсь,  -  сказал я неизвестно зачем, но почувствовал, что от усталости  даже устыдиться не могу, только глаза отвел в сторону. Попрощался и ушел к себе.  Крупный снег шел, все застилало. Фонарь горел, и дом мой был одинок, спокоен и важен. И я, когда шел, хотел одного - спать.

опубликовано 09/07/2011 21:28
обновлено 18/11/2013
Художественная литература, Биографии и мемуары

Комментарии 1

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

 Динарик
18/11/2013 11:56 #

Динарик Казахстан, Семипалатинск

Оказывается всё давно уже написано. Можно просто почитать и ничего не надо выдумывать, сочинять, подбирать слова... Гений!