Авторы: Лукинов Глеб

Черновицы, Буковина. 1916 год. Первая мировая война, вспомогательное направление Брусиловского прорыва. Начало лета.

Кровь, грязь, ругань и всеобщий хаос царили в развёрнутом вдоль железнодорожных путей госпитале Красного креста. Медицинский отдельный поезд загнали на тупиковую ветку в хитросплетении привокзальных рельсов. Это было удобно — небольшое пространство до шоссе споро заполнилось белыми палатками, поставленными расторопными бородатыми русскими солдатами вспомогательной роты, ветерок уносил дурные запахи, туда-сюда тяжело шагали организованные группы в погонах, таскали тяжеленные ящики, цокали кoпытами лошади... Своих кричащих и стонущих раненых подводили с южной стороны, пленных — с восточной, унтера с чернильницами на шее бегали по лагерю, крича: «Куды австрияков повёл, дура, в пятнадцатый заворачивай, растудыть!»... На первый взгляд, в этих перемещениях не было никакой системы, однако она всё же была. Чтобы сию систему заметить, нужно было просто пожить несколько месяцев на войне. И выжить...

В пятнадцатой операционной работа шла уже вторые сутки, то есть с тех самых пор, как только госпиталь был развернут.

Молодой и стройный светловолосый человек в забрызганном чем-то буро-вишнёвом клеёнчатом фартуке выскочил из палатки на свежий воздух, сбросил-плюхнул в таз с мутным раствором тяжёлые резиновые хирургические перчатки с потных рук, умылся у рукомойника, тяжело посмотрел красными и донельзя усталыми глазами в заботливо приспособленый на том же столбе осколок зеркала. Побриться бы... Тщательно вытер подрагивающие руки о форменные штаны (всё равно менять вечером), достал из портсигара папироску, закурил. Взгляд пошёл скользить слева направо, ни на чём особо не задерживаясь, по пылящим колоннам, по загружаемым на телеги трупам (отмучались), по бесконечной череде носилок со страдающими изодранными в клочья молодыми человеческими телами... Здравый смысл и совесть молодого человека восставали против кровавой бойни, но маленький монархист и имперец в голове, как обычно, бойню обосновывал и защищал, чем вносил щемящую душу смуту и понятные противоречия в эту светлую голову не самого худшего представителя русской интеллигенции.

К лазарету два бородатых солдата бодро тащили носилки. На них извивался и рыдал в голос совсем молоденький солдатик, австриец, как быстро определил доктор. Из пленных, их последние два месяца много приводят. Или приносят. С ними проще, первую помощь оказал, а там — выжил, не выжил, этим пусть особая часть занимается.

Правый рукав окрававленной гимнастерки был неестественно короток, до локтя, и туго перетянут жгутом. Дальше смотреть было неприятно — из ошметков красного мяса торчали две обломаные кости.

Юноша что-то лепетал по-немецки несущим его бородатым солдатикам, но те то ли не знали языка, то ли уже достаточно зачерствели душой. Язык Гёте закончивший прекрасную киевскую Александровскую гимназию доктор понимал прекрасно, с наслаждением затянулся никотиновым дымом последний раз, затушил и нервно дёрнул щекой. Работа продолжалась.

(Говорят по-немецки.)

— Поймите, я музыкант! Я играю на фортепиано, мне никак нельзя без руки! Как же я буду?...

— Рука оторвана, здесь спасать нечего. Нужно только обработать культю, так нельзя оставлять. — И куда-то в глубь палатки по-русски: — Хлороформ! Ампутация!

...

Прошло не очень много времени, доктор снова мыл руки, голый по пояс австрийский солдат уже проснулся от действия наркотических паров и ещё не вполне трезвым взглядом посмотрел на правую руку. Культя в полруки завершалась аккуратной повязкой, двигать было больно и непривычно.

Юноша поморщился, огляделся, понял, что никто не смотрит, схватил левой (и единственной) рукой со столика рядом какую-то склянку, грохнул её об угол. Меж пальцев брызнула кровь, вокруг загалдели, а парень тем временем быстро и с размаху вогнал осколок стекла себе в шею, да потянул на себя, увеличивая рану.

Доктор, с грохотом опрокинув железный таз, кинулся отнимать его руку от его же шеи, но молодой австриец ногой оттолкнул худощаваго врача. Внезапно большая тень с другой стороны кровати накрыла худенького покалеченного солдата, сильные руки легко отогнули вооруженную внушительных размеров осколком руку, одновременно собрав в пригоршню простынь с этой же кровати и зажав этим комом солдатику рану на шее.

— Сбоку заходи, сбоку! Чтоб ногой не достал! Быстрее, ч-черт тебя дери! — скомандовал неизвестный доктору, удерживая юношу на кровати. Доктор последовал указаниям, подбежал на помощь ещё кто-то, и ещё, крик, ругань, гам...

...Общими усилиями осмотрели рану, благо, неглубокая. Сломав две иглы, доктор зашил и её, обработал раны на кисти.

Большой человек тем временем принял из рук подошедшего фельдфебеля солдатскую книжку раненого. Австровенгерский важный документ был измят и замазан кровью.

Пролистал книжицу. Внутрь была вложена немного выцветшая фотокарточка молодой женщины рядом с бородатым мужчиной в чёрной шапочке. Посмотрел, показал рыдающему парню.

— Это кто, невеста? (По-немецки, конечно).

Парень впервые осмысленно посмотрел на вопрошающего, потом на карточку. Всхлипнул последний раз, ответил:

— Нет, сестра.

— Как зовут?

— Маргарита.

— А рядом с ней? Отец? Муж?

— Нет. Это мастер Густав. Он рисовал её портрет.

Доктор, заканчивая бинтовать ему кисть, тоже покосился на фото и сказал по-русски:

— Красивая.

Большой человек кивнул: мол, да, и добавил, что есть в ней что-то ведьминское. Глаза?

Снова листнул книжку.

— Пауль? Пауль Вайссенштайн?

— Так точно.

— Зачем хотел порезать себе горло, Пауль?

— Я музыкант. Пианист. Вся моя жизнь — музыка. Я до войны играл с самим Брамсом в четыре руки. Теперь у меня нет руки. Я не могу играть. Зачем мне жить?

— Будешь играть одной рукой.

Пауль уставился на большого человека. Доктор дёрнул щекой.

— Вы шутите?

— Нисколько. Кто сказал, что это невозможно? Никогда не сдавайся (по-немецки — niemals aufgeben). Доктор, на левой кисти сухожилия повреждены?

— Нет

— Вот и славно. Кто был в Вене ваш учитель? Ведь вы из Вены?

— Да. Карл Клаустхаллер. Он уже стар и ничего не видит.

— Известное имя. Попросите его переложить некоторые произведения для игры только левой рукой, и я первый приду на ваш концерт.

Странно, но молодому человеку идея не показалась такой уж бредовой. Он подумал, и переспросил:

— Вы считаете, у меня получится?

— Конечно! Пауль, твой учитель напишет специальную концертную программу только для левой руки...

— Слепой для однорукого...

— Зато вы будете первыми!

— Спасибо... Знаете, а ведь это как лестница. Мой брат Людвиг, он философ, говорит, что, достигая какого-то этапа в жизни, нужно отбрасывать лестницу, по которой ты поднимался. Мой друг Адольф, хороший акварелист, кстати, с ним всё время об этом спорил. О, дай моему другу власть, он бы...

— Пауль, Пауль, мы в следующий раз обязательно поговорим, только обещай не делать глупостей больше.

— Обещаю — с горячностью юности ответил Пауль.

— Вот и замечательно, — продолжил большой человек. — Дальше вас направят в русский тыл с другими военнопленными. Не беспокойтесь, если я правильно всё понимаю, за вами приедет кто-то рангом не ниже посла какой-нибудь нейтральной страны.

Пауль покраснел и кивнул.

Неизвестный нам большой человек отдал солдатскую книжку с вложенной фотографией фельдфебелю и вышел из палатки на свежий воздух. Вслед за ним вышел и доктор.

...

Доктор на свежем воздухе повторил ритуал с курением. Бриться. Успокаивает. Суета вокруг не уменьшалась

Помолчали.

Молодой доктор страшно устал, но ему предстояло ещё много работы, а потом, борясь со сном, он будет записывать огрызком карандаша в блокнот дневные наблюдения. Он мечтал стать писателем, и день сегодня был богат на литературные эмоции: тут и некая Маргарита, и её Мастер, и неизвестный высокий человек, и какая-то красная корона крутилась... Непонятно. Многообещающе. А о самой войне не писать, нет...

Большой человек был из контрразведки, и о чём думал, осталось секретом.

А вот искалеченный юноша-пианист в палатке крепко уснул. Ему уже почему-то не было страшно. И во сне он увидел своё будущее: он играет на большом концертном рояле одной рукой, даёт концерты, интервью. Брат его пишет популярные в узких кругах философские книги, а портрет его сестры Маргариты кисти Густава Климта становится одним из немногих сохранившихся шедевров Мастера. Дальше почему-то возникло лицо Адольфа-одноклассника, но сновидение заволокло дымом, и Пауль проснулся. Понял, что теперь уже не заснуть, лежал, смотрел в потолок палатки.

Изуродованная рука пианиста уже не пугала, пребывание в плену — тоже, он просто постоянно повторял слова неизвестного большого человека: никогда не сдавайся.

Чтобы что-то невероятное осуществилось, никогда нельзя сдаваться.

Надо верить.

Выход есть всегда.

Niemals aufgeben.

13.05.2018, Tallinn, Estonia

Источник

опубликовано 30/01/2019 16:25
обновлено 31/01/2019
Художественная литература

Комментарии

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.