Авторы: Булгаков М. А.

Побежали дни в Н-ской больнице, и я стал понемногу привыкать к новой жизни.     

В деревнях по-прежнему мяли лен, дороги оставались непроезжими, и на приемах у меня бывало не больше пяти человек. Вечера были совершенно свободны, и я посвящал их разбору библиотеки, чтению учебников по хирургии и долгим одиноким чаепитиям у тихо поющего самовара.     

Целыми днями и ночами лил дождь, и капли неумолчно стучали по крыше, и хлестала под окном вода, стекая по желобу в кадку. На дворе была слякоть, туман, черная мгла, в которой тусклыми, расплывчатыми пятнами светились окна фельдшерского домика и керосиновый фонарь у ворот.     

В один из таких вечеров я сидел у себя в кабинете над атласом по топографической анатомии. Кругом была полная тишина, и только изредка грызня мышей в столовой за буфетом нарушала ее.     

Я читал до тех пор, пока не начали слипаться отяжелевшие веки. Наконец зевнул, отложил в сторону атлас и решил ложиться.  Потягиваясь и предвкушая мирный сон под шум и стук дождя, перешел в спальню, разделся и лег.     

Не успел я коснуться подушки, как передо мной в сонной мгле всплыло лицо Анны Прохоровой, семнадцати лет, из деревни Торопово. Анне Прохоровой нужно было рвать зуб. Проплыл бесшумно фельдшер Демьян Лукич с блестящими щипцами в руках. Я вспомнил, как он говорит "таковой"  вместо  "такой" - из любви к высокому стилю, усмехнулся и заснул.     

Однако не позже, чем через полчаса я вдруг проснулся, словно кто-то дернул меня, сел и, испуганно всмотревшись в темноту, стал прислушиваться.     

Кто-то настойчиво и громко барабанил в наружную дверь, и удары эти показались мне сразу зловещими.     

В квартиру стучали.     

Стук замолк, загремел засов, послыщался голос кухарки, чей-то неясный голос в ответ, затем кто-то, скрипя, поднялся по лестнице, тихонько прошел кабинет и постучался в спальню.     

- Кто там?     

- Это я, - ответил мне почтительный шепот, - я, Аксинья, сиделка.     

- В чем дело? -  Анна Николаевна прислала за вами, велят вам, чтоб вы в больницу шли поскорей.     

- А что случилось? - спросил я и почувствовал, как явственно екнуло сердце.     

- Да женщину там привезли из Дульцева. Роды у ей неблагополучные .     

"Вот оно.  Началось! - мелькнуло у меня в голове, и я никак не мог попасть ногами в туфли.

- А, черт! Спички не загораются. Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Не всю же жизнь одни ларингиты да катары желудка".     

-  Хорошо. Иди, скажи, что я сейчас приду! -  крикнул я и встал с постели. За дверью зашлепали шаги Аксиньи, и снова загремел засов. Сон соскочил  мигом. Торопливо,  дрожащими  пальцами я зажег лампу и стал одеваться.  Половина  двенадцатого...  Что там такое у этой женщины с неблагополучными  родами? Гм... Неправильное  положение...  узкий  таз. Или, может быть, еще что-нибудь хуже. Чего доброго, щипцы придется накладывать. Отослать ее разве прямо в город?  Да немыслимо это! Хорошенький доктор, нечего сказать, скажут все! Да и права не имею так сделать. Нет, уж нужно делать самому. А что делать? Черт его знает. Беда будет, если потеряюсь перед  акушерками, срам. Впрочем, нужно сперва посмотреть, не стоит прежде времени волноваться...     

Я оделся, накинул пальто и, мысленно надеясь, что все обойдется благополучно, под дождем, по хлопающим досочкам побежал в больницу. В полутьме у входа виднелась телега, лошадь стукнула копытом в гнилые доски.     

- Вы, что ли, привезли роженицу?  - для чего-то спросил у фигуры, шевелившейся возле лошади.     

- Мы... как же, мы, батюшка, - жалобно ответил бабий голос.     

В больнице, несмотря на глухой час, было оживление и суета. В приемной, мигая, горела  лампа- "молния". В коридорчике, ведущем в родильное отделение, мимо меня прошмыгнула Аксинья с тазом. Из-за двери вдруг донесся слабый стон и замер. Я открыл дверь и вошел в родилку. Выбеленная небольшая комната была ярко освещена  верхней лампой.  Рядом с операционным столом на кровати, укрытая одеялом до подбородка, лежала молодая женщина. Лицо ее было искажено болезненной гримасой, а намокшие пряди волос прилипли ко лбу.

Анна Николаевна, с градусником в руках, приготовляла раствор в эсмарховской кружке, а вторая акушерка, Пелагея Ивановна, доставала  из шкафика чистые простыни. Фельдшер, прислонившись к стене, стоял в позе Наполеона.  Увидев меня, все встрепенулись.  Роженица открыла глаза, заломила руки и вновь застонала жалобно и тяжко.     

- Ну-с, что такое? - спросил я и сам подивился своему тону, настолько он был уверен и спокоен.     

- Поперечное положение,  -  быстро ответила  Анна Николаевна, продолжая подливать иоду в раствор.     

- Та-ак, - протянул я, нахмурясь, - что ж, посмотрим...     

- Руки доктору мыть! Аксинья!  -  тотчас крикнула Анна Николаевна. Лицо ее было торжественно и серьезно.     

Пока стекала вода, смывая пену с покрасневших от щетки рук, я задавал Анне Николаевне незначительные  вопросы, вроде того, давно ли привезли роженицу, откуда она...     

Рука Пелагеи Ивановны откинула одеяло, и я, присев на край кровати, тихонько  касаясь, стал ощупывать вздувшийся живот. Женщина стонала, вытягивалась, впивалась пальцами, комкала простыню.     

-  Тихонько, тихонько... потерпи, -  говорил я,  осторожно прикладывая руки к растянутой жаркой и сухой коже.     

Собственно говоря, после того как опытная Анна Николаевна подсказала мне, в чем дело, исследование это было ни к чему не нужно. Сколько бы я ни исследовал, больше Анны Николаевны я все равно бы не узнал. Диагноз ее, конечно, был верный: поперечное положение. Диагноз налицо. Ну, а дальше?..     

Хмурясь, я продолжал ощупывать со всех сторон живот и искоса поглядывал на лица акушерок. Обе они были  сосредоточенно серьезны, и в глазах их я прочитал одобрение моим действиям. Действительно, движения мои были уверены и правильны, а беспокойство свое я постарался спрятать как можно глубже и ничем его не проявлять.     

- Так,  - издохнув, сказал я и приподнялся с кровати, так как смотреть снаружи было больше нечего, поисследуем изнутри.     

Одобрение опять мелькнуло в глазах Анны Николаевны.     

- Аксинья!     

Опять полилась вода.     

"Эх, Додерляйна  бы сейчас  почитать!"  - тоскливо думал я, намыливая руки. Увы, сделать это сейчас было невозможно. Да и чем бы помог мне в этот момент Додерляйн? Я смыл густую пену, смазал пальцы йодом.  Зашуршала чистая простыня под руками Пелагеи Ивановны, и, склонившись к роженице, я стал осторожно и робко производить внутреннее исследование. В памяти у меня невольно всплыла картина операционной в акушерской клинике. Ярко горящие электрические лампы в матовых шарах, блестящий плиточный пол, всюду сверкающие краны и приборы. Ассистент в снежно-белом халате манипулирует над роженицей, а вокруг него три помощника-ординатора, врачи-практиканты, толпа студентов-кураторов. Хорошо, светло и безопасно.     

Здесь же я - один-одинешенек, под руками у меня мучающаяся женщина, за нее я отвечаю. Но как ей нужно помогать, я не знаю, потому что вблизи роды видел только два раза в своей жизни в клинике, и те были совершенно нормальны. Сейчас я делаю исследование, но от этого не легче ни мне, ни роженице, я ровно ничего не понимаю и не могу прощупать там у нее внутри.     

А пора уже на что-нибудь решиться.     

-  Поперечное  положение... раз поперечное положение,  значит, нужно...нужно делать...     

-  Поворот на ножку,  - не утерпела и словно про себя заметила Анна Николаевна.     

Старый, опытный врач покосился бы на нее за то, что она суется вперед со своими заключениями... Я же человек необидчивый...  

- Да, - многозначительно подтвердил я, - поворот на ножку .     

И перед глазами у меня замелькали страницы  Додерляйна.  Поворот прямой... поворот комбинированный... поворот непрямой...     

Страницы, страницы... а на них  рисунки. Таз, искривленные, сдавленные младенцы с огромными головами... свисающая ручка, на ней петля.   И ведь недавно еще читал. И еще подчеркивал, внимательно вдумываясь в каждое слово, мысленно  представляя  себе соотношение частей и все приемы. И при чтении казалось, что весь текст отпечатывается навеки в мозгу.     

А теперь только и всплывает из всего прочитанного одна фраза:

...Поперечное положение есть абсолютно неблагоприятное положение.


Что правда, то правда. Абсолютно неблагоприятное как для самой женщины, так и для врача, шесть месяцев тому назад окончившего университет.     

- Что ж... будем делать, - сказал я, приподнимаясь.     

Лицо у Анны Николаевны оживилось.     

- Демьян Лукич, - обратилась она к фельдшеру, приготовляйте хлороформ.     

Прекрасно, что сказала, а то ведь я еще не был уверен, под наркозом ли делается операция! Да, конечно, под наркозом - как же иначе!     

Но все-таки Додерляйна надо просмотреть...     

И я, обмыв руки, сказал:     

- Ну-с,  хорошо... вы готовьте для наркоза, укладывайте ее, а я сейчас приду, возьму только папиросы дома.     

-  Хорошо, доктор, успеется, - ответила Анна  Николаевна. Я вытер руки, сиделка набросила мне на плечи пальто, и, не надевая его в рукава, я побежал домой.     

Дома в кабинете я зажег лампу и, забыв снять шапку, кинулся  к книжному шкафу.     

Вот он - Додерляйн.  "Оперативное  акушерство".   Я торопливо стал шелестеть глянцевитыми страничками.


...поворот всегда представляет опасную для матери операцию...

Холодок прополз у меня по спине, вдоль позвоночника.

...Главная опасность заключается в возможности самопроизвольного разрыва матки.

Само-про-из-воль-но-го...


...Если акушер при введении руки в матку, вследствие недостатка простора или под влиянием сокращения стенок матки, встречает затруднения к тому, чтобы проникнуть к ножке, то он должен отказаться от дальнейших попыток к выполнению поворота...


Хорошо. Если я сумею даже каким-нибудь чудом определить  эти "затруднения" и откажусь от  "дальнейших  попыток", что, спрашивается, я буду делать с захлороформированной женщиной из деревни Дульцево?     

Дальше:

...Совершенно воспрещается попытка проникнуть к ножкам вдоль спинки плода...


Примем к сведению.

...Захватывание верхней ножки следует считать ошибкой, так как при этом легко может получиться осевое перекручивание плода, которое может дать повод к тяжелому вколачиванию плода и, вследствие этого, к самым печальным последствиям...


"Печальным последствиям". Немного неопределенные, но какие внушительные слова! А что, если муж дульцевской женщины останется вдовцом?  Я вытер испарину на лбу, собрался с силой и, минуя все эти страшные места, постарался запомнить только самое существенное: что, собственно, я должен делать, как и куда вводить руку. Но, пробегая черные строчки, я все время наталкивался на новые страшные вещи. Они били в глаза.

...ввиду огромной опасности разрыва...     ...внутренний и комбинированный повороты представляют операции, которые должны быть отнесены к опаснейшим для матери акушерским операциям...


И в виде заключительного аккорда:

...С каждым часом промедления возрастает опасность...


Довольно! Чтение принесло свои плоды: в голове у меня  все спуталось окончательно, и я мгновенно убедился, что я не понимаю ничего, и прежде всего, какой, собственно,  поворот я буду  делать:  комбинированный, некомбинированный, прямой, непрямой!..     

Я бросил Додерляйна и опустился в кресло, силясь привести в порядок разбегающиеся  мысли... Потом глянул на часы. Черт!  Оказывается,  я уже двенадцать минут дома. А там ждут.

...с каждым часом промедления...


Часы составляются из минут, а минуты в таких случаях летят бешено. Я швырнул Додерляйна и побежал обратно в больницу .     

Там все уже было готово. Фельдшер стоял у столика, приготовляя на нем маску и склянку с хлороформом. Роженица уже лежала на операционном столе. Непрерывный стон разносился по больнице.     

- Терпи, терпи,  - ласково бормотала Пелагея Ивановна, наклоняясь кженщине, - доктор сейчас тебе поможет...     

-  О-ой!  Моченьки...  Нет... Нет моей моченьки!..  Я не вытерплю!  

-  Небось... Небось...  - бормотала акушерка, - вытерпишь! Сейчас понюхать тебе дадим... Ничего и не услышишь.     

Из кранов с шумом потекла вода, и мы с Анной Николаевной стали чистить и мыть обнаженные по локоть руки. Анна Николаевна под стон и вопли рассказывала мне, как мой предшественник - опытный хирург - делал повороты. Я жадно слушал ее, стараясь не проронить ни слова. И эти десять минут дали мне больше, чем все то, что я прочел по акушерству к государственным экзаменам, на которых именно по акушерству и получил  "весьма". Из отрывочных слов, неоконченных фраз, мимоходом брошенных намеков я узнал то самое необходимое, чего не бывает ни в каких книгах. И к тому времени, когда стерильной марлей я начал вытирать идеальной белизны и чистоты руки, решимость овладела мной и в голове у меня был совершенно определенный и твердый план. Комбинированный там или некомбинированный, сейчас мне об этоми думать не нужно.     

Все эти ученые слова ни к чему в этот момент.  Важно одно: я должен ввести одну руку внутрь, другой рукой снаружи помогать повороту и, полагаясь не на книги, а на чувство меры, без которого врач никуда не годится, осторожно, но настойчиво низвесть одну ножку и за нее извлечь младенца.     

Я должен быть спокоен и осторожен и в то же время безгранично решителен, нетруслив.     

- Давайте, - приказал я фельдшеру и начал смазывать пальцы йодом.     

Пелагея Ивановна тотчас же сложила руки роженицы, а фельдшер закрыл маской ее измученное лицо. Из темно-желтой склянки медленно начал капать хлороформ. Сладкий и тошный запах начал наполнять комнату. Лица у фельдшера и акушерок стали строгими, как будто вдохновенными...     

- Га-а! А!! -  вдруг выкрикнула женщина. Несколько секунд она судорожно рвалась, стараясь сбросить маску.     

- Держите !     

Пелагея Ивановна схватила ее за руки, уложила и прижала к груди. Еще несколько раз выкрикнула  женщина, отворачивая от маски лицо. Но реже...реже...  глухо жала к груди.  Еще несколько  раз  выкрикнула  женщина, отворачивая от маски лицо. Но реже... реже... глухо забормотала:     

- Га-а... пусти! а!..     

Потом все слабее, слабее. В белой  комнате наступила тишина. Прозрачные капли все падали и падали на белую марлю.     

- Пелагея Ивановна, пульс?     

- Хорош.     

Пелагея Ивановна приподняла руку женщины и выпустила та безжизненно, как плеть, шлепнулась о простыни.     

Фельдшер, сдвинув маску, посмотрел зрачок.     

- Спит.        

Лужа крови. Мои  руки по локоть в крови. Кровяные пятна на простынях. Красные сгустки и комки марли. А Пелагея Ивановна уже встряхивает младенца и похлопывает его. Аксинья гремит ведрами, наливая в тазы воду. Младенца погружают то в холодную, то в горячую воду. Он молчит, и голова его безжизненно, словно на ниточке, болтается из стороны в сторону. Но вот вдруг не то скрип, не то вздох, а за ним слабый, хриплый первый крик.     

-  Жив...  жив  -  бормочет Пелагея Ивановна и укладывает младенца на подушку.     

И мать жива. Ничего страшного, по счастью, не случилось. Вот я сам ощупываю пульс. Да, он ровный и четкий, и фельдшер тихонько  трясет женщину за плечо и говорит:     

- Ну, тетя, тетя, просыпайся.     

Отбрасывают в сторону окровавленные простыни и торопливо закрывают мать чистой, и фельдшер с Аксиньей уносят ее в палату. Спеленатый младенец уезжает на подушке. Сморщенное коричневое личико глядит из белого ободка,  и не прерывается тоненький, плаксивый писк.

Вода бежит из кранов умывальников. Анна Николаевна жадно затягивается папироской, щурится от дыма, кашляет.     

- А вы, доктор, хорошо сделали поворот, уверенно так.     

Я усердно тру щеткой руки, искоса взглядываю на нее: не смеется ли?  Но на лице у нее искреннее выражение горделивого удовольствия. Сердце мое полно радости. Я гляжу на  кровавый и  белый беспорядок кругом, на красную воду в тазу и чувствую себя победителем.  Но в глубине где-то шевелится  червяк сомнения.     

- Посмотрим еще, что будет дальше, - говорю я.     

Анна Николаевна удивленно вскидывает на меня глаза.     

- Что же может быть? Все благополучно.     

Я неопределенно бормочу что-то в ответ. Мне, собственно говоря, хочется сказать вот что: все ли там цело у матери, не повредил ли я ей во время операции... Это-то смутно терзает мое сердце. Но мои знания в акушерстве так неясны, так книжно отрывочны! Разрыв? А в чем он должен выразиться? И когда он даст знать о себе - сейчас же или, быть может, позже?.. Нет, уж лучше не заговаривать на эту тему.     

- Ну мало ли что, - говорю я, -  не исключена возможность заражения, - повторяю я первую попавшуюся фразу из какого-то учебника.     

- Ах, э-это! - спокойно тянет Анна Николаевна - ну, даст бог, ничего не будет. Да и откуда? Все стерильно, чисто.     

Было начало второго, когда я вернулся  к себе. На столе в кабинете в пятне света от лампы мирно лежал раскрытый на странице  "Опасности поворота" Додерляйн. С час еще, глотая простывший чай, я сидел над  ним, перелистывая страницы.  И тут произошла интересная  вещь:  все прежние темные места сделались совершенно понятными, словно налились светом,  и здесь, при свете лампы, ночью, в глуши, я понял, что значит настоящее знание.     

"Большой  опыт можно приобрести  в деревне, -  думал я, засыпая,  - но только нужно читать, читать, побольше... читать..."

опубликовано 11/07/2011 22:50
обновлено 11/07/2011
Художественная литература, Биографии и мемуары

Комментарии

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.