Авторы: Вересаев В.В.

Прежде всего следует отметить несколько замечаний, отно­сительно которых я вполне согласен с моими оппонентами. Так, они указывают на то, что "Записки" мои нельзя назвать "Записками врача вообще", что это лишь "Записки врача Вересаева". Но я никогда не брался говорить от лица "врача вообще". Да и что такое – "врач вообще"? Один совсем моло­дой врач, когда его знакомый, рассмеявшись за столом, подавился куском мяса, тут же сделал ему перочинным ножом Трахеотомию и спас ему жизнь. Другой, уже старый врач, когда в его присутствии дама упала в обморок, так растерялся, что стал кричать: "Доктора! Пошлите скорее за доктором!.." Вра­чами были скептик Боткин и оптимист Эйхвальд, бессребреник Гааз и алчный Захарьин, Манассеин, неустанный борец за врачебную этику, и Шатуновский, втоптавший в грязь самую элементарную этику. Как можно всех их объединить под одним словом "врач"? Конечно, мои "Записки" суть только "Записки врача Вересаева". Но само собою понятно, что я не стал бы их опубликовывать, если бы видел в них отрывок из своей автобиографии, что ли. Мне кажется, что и в умственном и в нравственном отношении я стою на уровне, на котором стоит обыкновенный средний врач. Мои оппоненты старательно доказывают, что я не обладаю специальною врачебною одарен­ностью, что я "не родился врачом". Доказывать это совершенно излишне,– я сам вполне ясно говорю это в моей книге; но ду­маю, что врачами не родилось и большинство из тех людей, ко­торые имеют у нас врачебные дипломы, как не родилось худож­никами и артистами большинство тех лиц, которые кончают курс в академиях художеств и консерваториях. Настоящих вра­чей у нас в России, может быть, всего несколько сотен, а вра­чебные дипломы имеют около двадцати пяти тысяч человек, они занимаются врачебною практикою и, в пределах возможно­го, делают свое не блестящее, но несомненно полезное дело. Сравнивая себя с этими ординарными врачами, я никак не могу признать себя стоящим много ниже их. Поэтому думаю, что пе­режитое мною переживалось далеко не мною одним.

Тем не менее спорить и доказывать, что такое-то пережи­вание типично для врача, – совершенно бесцельно. Я говорю: "я испытал то-то", – мои оппоненты возражают: "а мы этого не испытали". Каждый прав, и спорить тут не о чем. Но в не­которых из этих возражений слишком ясно сказывается тот идеальный шаблон, который в готовом виде всегда имеется у всякой профессии. Человек нашей профессии должен быть таким-то и таким-то, и по идеальной схеме этого должного требуют изображать то, что есть; каждый в действительности переживал все совсем иначе, но думает: "я это пережил слу­чайно, все же остальные переживали совсем не так", И вот, ес­ли изображаешь пережитое, не ведаясь с указанным шаблоном, то все говорят, что это ложь и клевета на сословие.

Особенно возмутило моих критиков описание впечатления, производимого на студентов обнажением больных женщин. Все в один голос заявляют, что ни они и никто из студентов ни­чего подобного не испытывали, что я – необыкновенно разврат­ный человек и своим описанием компрометирую все врачебное сословие. "Интересно бы знать,– ядовито спрашивает один из критиков, – в каком университете учился г. Вересаев и какого мнения о нем были его товарищи-студенты?" Мне кажется, в том, что я рассказываю, нет ничего, позорящего врачебное сословие. Конечно, начинающий студент должен смотреть объективно на все, что изучает, – на страдающих больных, на трупы, на обнаженных женщин, Но недостаточно надеть мундир студента-медика, чтобы сразу начать глядеть на все глазами врача; для этого требуется привычка. И не может студент на первого же оперируемого больного, вопящего и корчащегося от боли, смотреть, как на научный объект, не может без мистического трепета сделать первого разреза на коже трупа; не мо­жет он и бесстрастным взглядом смотреть на обнаженную пе­ред ним молодую женщину, когда до этого времени такое обнажение неразрывно соединялось у него с представлением о совершенно определенном моменте. Было бы неестественно и невероятно, если бы было иначе. Большинство моих оппо­нентов уверяет, будто, по моим словам, "при исследовании жен­щины у студентов и врачей возбуждается эротическое чувст­во". О врачах я ничего подобного не говорю. Врачи к этому привыкли, настолько привыкли, что им уже кажется даже не­понятным, как возможно было при этом что-нибудь испыты­вать. Не заподозревая искренности заявлений моих оппонентов, я думаю, что именно этим обстоятельством и обьясняется кате­горичность их отрицания.

Обращаюсь к работе д-ра Фармаковского, в которой, как я говорил, наиболее полно представлены все существеннейшие возражения против "Записок".

Принимаясь за чтение моей книги, г. Фармаковский, как сам он сообщает, заранее представил себе, что он в ней най­дет; автор, будучи врачом, несомненно станет на "субъектив­ную сторону врача" и изобразит перед публикою его внутрен­нюю жизнь "живо, картинно и правдоподобно". С первых же страниц его постигает разочарование: лично мне присущие нехорошие свойства я "совершенно несправедливо обобщаю на всех врачей и тем самым компрометирую их". Это обстоятельство совершенно изменяет отношение г. Фармаковского к моей книге; у него является опасение, как бы читатели не вынесли из нее недоверия к врачам. Мысль эта немедленно подавляет в нем все остальное, всецело овладевает им и доводит его до того состояния, когда человек перестает понимать самые простые вещи. Достаточно ему теперь встретить в моей книге слово, которому можно придать неблагоприятный смысл, – слово, которое в связи с другими имеет совершенно невинное значе­ние, – и г. Фармаковский усматривает в нем опаснейшее колебание авторитета медицины и врачебного сословия.

Рассказываю я, напр., о том, что, в бытность мою студентом, мне с непривычки было тяжело первое время смотреть на льющуюся при операциях кровь и слышать стоны опери­руемых, но что привычка к этому вырабатывается скорее, чем можно было думать. "И слава богу, разумеется, – замечаю я,– потому что такое относительное "очерствение" не только не только необходимо, но прямо желательно; об этом не может быть и спора". Казалось бы, что может быть невиннее и безопаснее того, что я говорю? Но нет, я употребил слово "очерствение". Упо­требил я его в кавычках, ясно этим показывая, что не признаю данного явления действительным очерствением, но уж все кон­чено: г. Фармаковский услышал слово "очерствение" и спешит выступить на защиту врачебного сословия.

"Не то "очерствение",– заявляет он, – когда мы спокойно подходим к больному с благими намерениями облегчить его бо­лезнь или по крайней мере ободрить его угнетенный дух, – а то – худшее "очерствение", когда мы разводим свои санти­ментальные идеи, вооружая и отвлекая несчастных страдальцев от тех quasi "очерствелых" сердец, которые своим "очерстве­нием" попытались бы возвратить им потерянное здоровье!" (стр.9).

Я рассказываю далее, как на третьем курсе, при первом моем знакомстве с медициной, я обратил преимущественное внимание на ее темные стороны, как постепенно я убедился в несправедливости такого взгляда и совершенно изменил свое отношение к медицине. Г. Фармаковский это первоначальное мое отношение, которое сам я называю "жалким и ребяческим", которое характеризую как "нигилизм, столь характерный для всех полузнаек", приписывает мне и длинно, старательно дока­зывает неосновательность такого отношения.

"Несмотря на то, что Вересаеву, как человеку компетентно­му в медицинском деле, была известна степень невиновности профессора, допустившего сделанный им при операции недо­смотр отверстия в кишке, он все-таки счел себя вправе воскли­цать: как можно так "вполне спокойно" рассуждать "о погуб­ленной жизни"?.. "Смеет ли подобный оператор заниматься ме­дициной?" (стр. 23). И затем г. Фармаковский обстоятельно разъясняет, что во многих ошибках врачи совершенно неповин­ны, что ошибки возможны и в судейской области, и в желез­нодорожной жизни, поучает меня, что если я ношу звание врача, то должен связывать с ним обязанность не быть столь легкомысленным в своих суждениях и словах... Одного только г. Фармаковский не сообщает своим читателям: что вся одиннадцатая глава моих "Записок" посвящена разъяснению того, что врачи часто совершенно неповинны в ошибках, в которых их обвиняют,

"Столь же непонятным с точки зрения врача, – продолжает г. Фармаковский, – является еще осуждение Вересаевым бессмысленного будто бы исследования тяжелых больных..." "Против назначения больным безразличных средств опять-таки возмущается автор "Записок"... "Автор "Записок" напрасно так зло смеется над указанием для каждой болезни нескольких ле­карств...".

Возражения все больше принимают совершенно водевиль­ный характер. Я говорю: "студентом третьего курса я считал медицину шарлатанством", а г. Фармаковский возражает: "на­прасно Вересаев считает медицину шарлатанством" – и стара­тельно доказывает, что медицина не есть шарлатанство... Как объяснить такую странную непонятливость? Объясняется она очень просто: до испуганного слуха г. Фармаковского долетело слово "шарлатанство", и это слово непроглядным туманом скрыло от его глаз все остальное.

"В конце описания своей студенческой жизни, – говорит г. Фармаковский, – Вересаев хочет снять с себя ответственность за все нарисованные им тенденциозные картины врачебного бы­та, называя их следствием своего студенческого "нигилизма по­лузнайки". Неужели он и сам верит в возможность таким признанием стереть все впечатление, которое оставил на читате­лях своими вышеописанными картинами?" (стр. 27).

Представьте себе, г. Фармаковский, – верю, и думаю, что веру мою признает не лишенною основания всякий, кто просто будет читать мою книгу, а не хвататься испуганно за каждую фразу и обсуждать, как может понять ее неподготовленный читатель. Вот какое впечатление выносит этот "неподготовлен­ный" читатель при связном чтении моей книги:

"Шаг за шагом раскрывает г. Вересаев трудный путь вра­ча, начиная со школьной скамьи, с молодой, горячей веры и науку медицины до полного отчаяния перед бессилием ее и заключая спокойного уверенностью в несомненной пользе врачебного искусства" (А. Т. "О врачах", "Курьер", 1901, № 132).

"Автор подробно рассказывает о том, как первое знакомство с медициной, на студенческой скамье, вызвало в нем отрицательные, пессимистические впечатления, которые он характе­ризует названием "медицинского нигилизма". Но по мере того как он углублялся в медицинскую науку, она обращалась к нему другой своей стороной, – и преувеличенный скептицизм сменялся верой в могущество упорного стремления к истине" (Северов, "Русская литература", "Новости", 1901, № 134).

"Но этот кризис сомнения тянется недолго,– говорит г. Т. де-Вызева в предисловии к французскому переводу "Записок врача". – Студент вскоре начинает понимать, что если медицина знает мало, то он-то сам, во всяком случае, не знает совсем ничего и не имеет права судить о науке, ему неизвестной. Вскоре в нем не остается и следа наивного скептицизма "полузнайки" [3].

Так приблизительно понимает мой рассказ и большинство неподготовленных критиков. Удивительное дело! Пишет о "Запи­сках врача" не-врач, и он совершенно ясно и правильно пони­мает то, что я хочу сказать; пишет врач – и он, подобно г. Фармаковскому, не понимает самых ясных вещей и в каждом самом невинном слове видит обвинение врачей и медицины в ужаснейших грехах [4].

Приведенные примеры избавляют меня от необходимости следовать дальше за г. Фармаковским в его возражениях на мое понимание медицины. Я отмечу только еще два образчика его критики. По г. Фармаковскому "оказывается, что медицину, если ее поподробнее разобрать и если вникнуть в суть ее зна­чения и смысла, придется приравнять к галстуку европейского костюма" (стр. 108). Это мнение, по словам г. Фармаковского, я привожу "как бы с одобряющей улыбкой" (стр. 67), и г. Фармаковскому "больно слышать это из уст врача". Я попрошу чи­тателя раскрыть мои "Записки" на соответственной странице, и он увидит, что указанное сравнение высказывает отчаявший­ся в медицине больной, а я подробно доказываю неоснователь­ность такого сравнения. Как мог г. Фармаковский не заметить этого? Он, конечно, заметил, но ему доподлинно известно, что "из всех сопутствующих рассуждений эта фраза возьмет гла­венство над чувством непосвященного читателя" (стр. 67), – так верно известно, что в дальнейшем он уже считает себя вправе говорить, будто это я доказываю читателю, что медицина по­добна галстуку... Г. Фармаковский либо непоследователен, либо слишком самоуверен: зачем он в своей брошюре приводит это гибельное для медицины сравнение ее с галстуком? Чем он га­рантирован, что "из всех его сопутствующих рассуждений" эта фраза также не "возьмет главенства над чувством непосвящен­ного читателя"? Или он так уж уверен, что его "рассуждения" убедительнее моих?

В главе ХII "Записок" я рассказываю, как тяжело мне бы­ло притворяться перед больными и обманывать их и как я убе­дился, что иначе не может быть, что обман часто необходим. Г. Фармаковский, по своему обыкновению, подхватывает одно слово "обман" – и длинно, обстоятельно начинает доказывать... что обман часто необходим! И он поучает меня, что такой "обман, раз он необходим для пользы самих же пациентов, ед­ва ли может считаться пороком и ставиться медицине в укор"! (стр.33).

Но ведь, серьезно-то говоря, что же это, наконец, такое, – наивная слепота или злостная недобросовестность? Скучно ве­сти такого рода полемику, спорить не по существу, а лишь восстановлять смысл твоих слов. Я не стал бы этого делать, если бы склонность к подобным извращениям была лишь специаль­ною особенностью г. Фармаковского. Но как раз он –еще один из сравнительно добросовестных моих оппонентов; другие же позволяют себе такие извращения моих слов и мыслей, что не­приятно и возражать им. Предлагаю читателю прочесть, напр., уже отмеченную выше рецензию г. Алелекова в "Медицинском обозрении" или "труд" профессора Л. Мороховца, и он увидит, до каких неприличных передержек способны унижаться неко­торые из моих оппонентов.

опубликовано 04/06/2013 13:09
обновлено 04/06/2013
История медицины

Комментарии

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.