Авторы: Синклер Льюис

Среди черноземной равнины Айовы, пристроившись к неглубокой и неинтересной речушке, жарится на солнце и шумит и сверкает город Наутилус. На сотни миль вокруг неуклонно прямыми рядами встает лес кукурузы, и путник, бредущий в поту по дороге между высокими частоколами стеблей, теряется и нервничает от ощущения нещадного роста. Наутилус перед Зенитом - все равно что Зенит перед Чикаго. Со своими семьюдесятью тысячами населения это тот же Зенит, только меньшей величины, но не менее оживленный. Здесь одна большая гостиница против десяти зенитских, но ее владелец приложил все старания, чтобы сделать ее деловитой, стандартизованной и умопомрачительно современной. Единственная существенная разница между Наутилусом и Зенитом та, что хотя и тут и там улицы выглядят все одинаково, в Наутилусе они выглядят одинаково на протяжении меньшего количества миль. Определить Наутилус в качественном отношении затруднительно по той причине, что до сих пор не решено, что он такое - очень большая деревня или очень маленький город. Здесь есть дома, где держат шоферов и угощают коктейлями Баккарди, но в августовские вечера все, кроме нескольких десятков жителей, сидят без пиджаков на парадном крыльце. В десятиэтажном здании поместилась среди различных контор редакция журнальчика "Новая проза", издаваемого молодой женщиной, которая провела пять месяцев в монпарнасских кафе, - а напротив, под кленами, уютно стоит старозаветный особняк и выстроились в ряд фургоны и "форды", на которых приехали в город фермеры в комбинезонах. Айова славится самой плодородной почвой, самым низким уровнем неграмотности, самым высоким процентом коренного белого населения и владельцев автомобилей и самыми нравственными и передовыми городами во всех Соединенных Штатах, а Наутилус - самый айовийский город в Айове. Из каждых трех горожан старше шестидесяти лет один может похвастаться, что провел зиму в Калифорнии, в том числе - пасаденский чемпион по набрасыванию подков на колышки и женщина, преподнесшая мисс Мери Пикфорд индейку, которой королева кино наслаждалась за рождественской трапезой в 1912 году. Для Наутилуса характерны большие дома с густым газоном перед ними, а также поразительное количество гаражей и высоких церковных шпилей. Тучные поля подступают к самой черте города, и немногочисленные фабрики, несчетные железнодорожные пути, убогие домики рабочих расположены чуть ли не среди кукурузы. Производит Наутилус стальные ветряки, сельскохозяйственные орудия (включая знаменитый раскидыватель навоза "Маргаритка"), а из хлебных продуктов - "Маисовый порошок", излюбленный завтрак айовийца. Город выделывает еще кирпич, ведет оптовую торговлю бакалеей и дает приют главному штабу Кооперативного страхового общества Кукурузной зоны. Одним из самых мелких, но и самых старых промышленных предприятий является Магфордский христианский колледж, насчитывающий двести семнадцать студентов и шестнадцать преподавателей, из коих одиннадцать - священники Христовой церкви. Небезызвестный доктор Том Биссекс состоит здесь тренером по футболу, санитарным директором и профессором гигиены, химии, физики, а также французского и немецкого языков. Отделения стенографии и фортепиано славятся далеко за пределами Наутилуса, и однажды - правда, это произошло уже несколько лет тому назад, - Магфорд побил бейсбольную команду Гриннел-колледжа со счетом одиннадцать - пять. Магфорд-колледж ни разу не запятнал своей чести дрязгами из-за преподавания биологии дарвиновского толка - в колледже еще и не думали вводить в программу какую бы то ни было биологию. Мартин оставил Леору в Симз-Хаусе, старомодной, второй гостинице Наутилуса, а сам пошел представляться доктору Пиккербо, директору Отдела Народного Здравоохранения. Отдел помещался в переулке в полуподвальном этаже большого серого каменного гриба - Сити-холла [здание городского управления]. Когда Мартин вошел в унылую приемную, его с почетом приняли стенографистка и две медицинских сестры. В их щебетанье - "Хорошо доехали, доктор? Доктор Пиккербо не надеялся увидеть вас раньше завтрашнего дня, доктор. Миссис Эроусмит с вами, доктор?" - бомбой влетел Пиккербо и разразился приветствиями. Доктору Альмусу Пиккербо было сорок восемь лет. Он кончил Магфорд-колледж и медицинский факультет в Вассау. Внешностью доктор несколько напоминал президента Теодора Рузвельта - та же крепкая фигура, те же усы щетиной - и нарочно подчеркивал это сходство. Он не знал, что значит просто разговаривать: он или ворковал, или держал речь. Он встретил Мартина четырехкратным "отлично!", прозвучавшим как хоровое приветствие целого колледжа; затем через весь отдел провел его в свой личный кабинет, угостил сигарой и пробил плотину спокойного мужского молчания: - Доктор, я счастлив, что буду иметь сотрудником такого человека, как вы, с научными наклонностями. Это не значит, однако, что сам я считаю себя совершенно их лишенным. Напротив, я взял себе за правило время от времени заниматься, между прочим, и научными исследованиями, без некоторой доли которых даже самый пламенный крестовый поход за здоровый быт вряд ли увенчается успехом. Это звучало как вступление к длинной лекции. Мартин поудобней уселся, в кресло. Он сомневался, прилично ли будет закурить сигару, но решил, что она ему поможет казаться более заинтересованным. - Но это у меня, я полагаю, вопрос темперамента. Я часто надеялся, хоть мне и чуждо стремление к самовозвеличиванию, что высшие силы, быть может, назначили мне в удел стать одновременно Рузвельтом и Лонгфелло великого и неизменно ширящегося всемирного движения в пользу охраны народного здоровья не слаба ли ваша сигара, доктор? или, пожалуй, лучше было бы сказать не Лонгфелло, а Киплингом народного здоровья, потому что, несмотря на целый ряд прекрасных строф и на моральную возвышенность нашего Кембриджского Мудреца, в его поэзии нет того размаха и той силы, что у Киплинга. Полагаю, вы согласны со мною или согласитесь, когда вам представится случай увидеть плоды нашей работы в городе и успех, с которым мы торгуем идеей "Улучшай Здоровье", что ни в чем так не нуждается мир, как в истинно вдохновенном, отважном вожде, который, как башня, возносится над толпой, - так сказать, в Билли Санди нашего движения, в человеке, который умел бы надлежащим образом использовать сенсацию и расшевеливать людей в их косности. Газеты - и я могу только сказать, что они мне льстят, сравнивая меня с Билли Санди, величайшим евангелистом и христианским проповедником, - газеты утверждают иногда, будто я слишком гонюсь за сенсацией. Ха! Если б только они понимали, что вся беда в том, что я недостаточно гонюсь за сенсацией! Все же я стараюсь, стараюсь, и... Посмотрите! Вот плакат. Он написан моею дочерью Орхидеей, а стихи - мое собственное скромное произведение, и смею вас уверить, их цитируют везде и всюду: К здоровью путь отнюдь не гладкий, К здоровью не придешь украдкой, О гигиене, милый друг, Кричи ты громко, как петух. А вот еще плакат - менее значительный; здесь нет стремления подняться до широких абстрактных обобщений, но вас поразит, до чего такая вещь действует на беспечных матерей, которые, конечно, вовсе не пренебрегают намеренно здоровьем своих малюток, однако их нужно наставлять, а иногда и подстегнуть, и когда они видят такой плакат, он заставляет их призадуматься: Кипяти рожок молочный - или - правда сущая! Покупай билет для дочки в царствие грядущее. Некоторые мои вещицы - а я их слагаю в пять минут, не больше - получили высокую оценку. Как-нибудь, когда у вас выдастся свободный часок, просмотрите этот альбом вырезок, просто чтобы видеть, доктор, чего можно достичь, если вести движение современными и научными методами. Это вот о противоалкогольном митинге, который я провел в Де-Мойне. Зал был битком набит, и я владел им: все до одного вскочили на ноги, когда я доказал с цифрами в руках, что девяносто три процента всех случаев сумасшествия имеют своей причиной пьянство! Или вот еще, - правда, это не имеет прямого отношения к охране здоровья, но зато показывает, какие вам здесь открываются широкие возможности включиться в любое движение, имеющее целью благо общества. Он извлек новую газетную вырезку. Над карикатурой исполненной карандашом и пером, - громадная усатая голова на крохотном тельце, - красовался заголовок: ДОК ПИККЕРБО - ЗНАМЕНОСЕЦ ОКРУГА ЭВАНДЖЕЛИН - ВОЗГЛАВЛЯЕТ БОЛЬШУЮ ДЕМОНСТРАЦИЮ ПОД ЛОЗУНГОМ "ХОДИТЕ В ЦЕРКОВЬ" Пиккербо смотрел и предавался воспоминаниям: - Прелестный был митинг! Мы подняли посещаемость церкви по округу на семнадцать процентов! Ах, доктор, вы учились в Уиннемаке и проходили стаж в Зените, не так ли? В таком случае вас должно заинтересовать вот это. Вырезка из зенитского "Адвокейт-Таймс", стихи Чама Фринка, который - вы, я думаю, согласитесь со мной! - стоит в одном ряду с Эдди Гестом и Уотом Мейсоном - нашими величайшими поэтами и, несомненно, популярнейшими, откуда явствует, что американская публика отнюдь не страдает недостатком литературного вкуса. Милый старый Чам! Я приехал тогда в Зенит делать доклад на всеамериканском съезде Конгрегациональных воскресных школ - я и сам, видите ли, конгрегационалист [конгрегационалисты - одна из сект протестантской церкви] - на тему "Здоровье - наш моральный долг". И вот Чам написал обо мне эти стихи: Привет от Зенита, привет стократ, О Альмус, о Пиккербо, друг и брат! Двужильный боец, Врач и певец, Он льва благородней, смелей кугуара, Стоит за здоровье скалой Гибралтара. Он фактами, цифрами, рифмами бьет, Маленький, удаленький щу-у-кин кот! Многоречивый доктор Пиккербо вдруг застыдился. - Может быть, нескромно с моей стороны показывать это всем и каждому. Но когда я читаю стихи, отмеченные такой оригинальностью, таким поэтическим взлетом, когда я вижу такой подлинный карманный шедевр, я убеждаюсь, что я - вовсе не поэт, как ни сильно способствуют мои вирши Делу Здравоохранения. Пусть мои духовные детища учат гигиене и вносят свою лепту в спасение тысяч драгоценных жизней, но они - не литература, если их сопоставить со стихами Чама Фринка. Нет, я, конечно, не более как скромный ученый на посту чиновника. Однако вы сейчас увидите, как один из этих моих опытов благодаря своей забавности и остроте и некоторой мелодичности, так сказать, золотит пилюлю - отучает беспечных людей плевать на тротуары и выманивает их на лоно великой природы, где они наполняют легкие озоном и ведут здоровую жизнь первобытных людей. Вам, верно, любопытно будет проглядеть первый номер небольшого альманаха, который я недавно основал - мне доподлинно известно, что многие редакторы газет намерены перепечатывать из него материал, способствуя таким образом нашему высокому делу и в то же время рекламируя мое издание. Он вручил Мартину книжицу, озаглавленную: "Пикули Пиккербо". В стихах и афоризмах "Пикули" рекомендовали хорошее здоровье, хорошие дороги, хорошие заработки и единый стандарт нравственности. Доктор Пиккербо подкреплял свои предписания статистическими данными, столь же убедительными, как те, которыми некогда преподобный Айра Хинкли устрашал Дигамму Пи. Так, в одной статье сообщалось, что из мужей, разведшихся со своими женами в Онтарио, Теннесси и Южном Вайоминге за 1912 год, подавляющее большинство - пятьдесят три процента! - выпивали не менее одного стакана виски в день. Это предостережение еще не дошло до сердца Мартина, как Пиккербо выхватил у него "Пикули" и, точно оробевший школьник, воскликнул: - Не стоит читать дальше - тут у меня всякий вздор. Просмотрите как-нибудь после. А вот второй том вырезок будет для вас, пожалуй, любопытен просто как показатель, чего может достичь человек в нашем деле. Просматривая заголовки, Мартин все более убеждался, что до сих пор плохо представлял себе, какой широкой известностью пользуется доктор Пиккербо. Выяснилось, что он - основатель первого в Айове Ротарианского клуба [распространенные в США и в Англии клубы, членами которых являются представители буржуазии и обеспеченные профессионалы - врачи, адвокаты и проч.]; инспектор Конгрегациональной воскресной школы имени Джонатана Эдвардса [американский богослов XVIII века] в Наутилусе; председатель лыжно-туристского клуба "Мокассин", Кегельного клуба западной стороны и Клуба 1912 года имени Рузвельта [такие клубы были основаны приверженцами Теодора Рузвельта, когда он в 1912 году, после восьмилетнего президентства (1901-1909), снова выставил свою кандидатуру на президентских выборах]; зачинщик и распорядитель Объединенного пикника Гимнастического общества, Лесовиков, Лосей, Масонов, Чудаков, Рыцарей Колумба, Б'наи, Б-рит [Лесовики, Лоси и др. - распространенные в США "ордена" или "ложи", организованные по типу масонских лож, с иерархией чинов, печатями, обрядом посвящения и проч.] и ХАМЛа; а также завоеватель призов за чтение наизусть наибольшего количества стихов из библии и за лучшее исполнение ирландской джиги на вечерне Полной луны, устроенном библейской школой для взрослых имени Джонатана Эдварде а. Мартин узнал, что доктор Пиккербо читал доклад членам Клуба Двадцатого Века в Наутилусе о "Путешествии американского доктора по Старой Европе" и членам Ассоциации питомцев Магфорд-колледжа на тему: "Требуется старому Магфорду инструктор по футболу - американец во весь рост". Но и за пределами Наутилуса Альмус Пиккербо шумно напоминал о своем существовании. На еженедельном завтраке Торговой Палаты города Толедо он держал речь на тему: "Чем больше здоровья, тем выше доход". Он просвещал заседавший в Уичите Всеамериканский совет пригородного трамвайного сообщения относительно "Основ гигиены для работников трамвая". Семь тысяч шестьсот рабочих детройтских автомобильных заводов слушали его доклад: "Сперва здоровье, потом техника безопасности, а пьянство - ни-ког-да!" А на большой конференции в Ватерлоо Пиккербо помог организовать первый в Айове отряд противников рома. Посвящая ему статьи и передовицы, газеты и ведомственные журналы и один еженедельник резиновой промышленности украшали свои страницы фотографиями самого доктора Пиккербо, его цветущей супруги и восьми резвых дочерей, снятых то в канадских зимних костюмах среди снега и ледяных сосулек, то в легких, но скромных спортивных костюмах играющими в теннис во дворе, то в костюмах неведомо каких жарящими ветчину на фоне сосен Северной Миннесоты. Мартину нестерпимо хотелось уйти и отдохнуть. Назад в Симс-Хаус он пошел пешком. Ему было ясно: для культурного человека самый факт, что Пиккербо ратует за какую-либо реформу, будет достаточным основанием отмахнуться от нее. Дойдя до этой мысли, Мартин сам себя одернул и выругал за то, что он почитал своим старым грехом высокомерия перед приличными нормальными людьми... Провал. Непостоянство. Сперва в университете, потом в частной практике, в неумелых распоряжениях по санитарии. И теперь опять? Он убеждал себя: "Энергия и благодушие Пиккербо - как раз то, что нужно, чтобы довести до широких масс научные открытия Макса Готлиба. Какое мне дело, что Пиккербо пускает пыль а глаза конференциям попечителей воскресных школ и прочим кретинам, лишь бы он оставлял меня в покое и давал мне делать свое дело в лаборатории и по надзору за молочными фермами. Он разжег в себе энтузиазм и весело, уповая на будущее, вошел в обшарпанный с высоким потолком номер гостиницы, где сидела в качалке у окна Леора. - Ну, как? - спросила она. - Очень хорошо, меня замечательно встретили. И мы приглашены завтра вечером на обед. - Что он за птица? - Отчаянный оптимист. Он умеет добиться своего, он... Ох, Леора, неужели я опять окажусь брюзгливым, неуживчивым кисляем? Опять провалюсь? Он зарылся лицом в ее колени и льнул к ее любви - к единственной реальности в мире болтливых призраков. К тому времени когда под окнами у них зашелестели клены на ветру, поднявшемся с наступлением сумерек, и добропорядочные жители Наутилуса в своих тряских "фордах" покатили домой ужинать, Леора успела убедить Мартина, что Пиккербо своею шумихой не помешает его работе, что они ни в коем случае не останутся в Наутилусе на всю жизнь и что она, Леора, нежно его любит. Они спустились к ужину - к старозаветному айовийскому ужину с оладьями из кукурузной муки и множеством закусок, не лишенных для них интереса после вдохновенной, но неумелой Леориной стряпни, а потом пошли в кино и держались за руки, и были вполне довольны. На другой день доктор Пиккербо был более занят и менее говорлив. Он ознакомил Мартина с частностями предстоявшей работы. Сам Мартин, освободившись от возни с порезанными пальцами и больными ушами, наивно воображал, что будет проводить радостные дни в лаборатории, выходя из нее только для борьбы с фабрикантами, не признающими требований санитарии. Но он быстро убедился, что его работу в точности определить невозможно - придется делать понемногу все дела, какие для него придумают доктор Пиккербо, газеты или первый попавшийся житель Наутилуса. Ему предстояло умиротворять разговорчивых избирателей, которые приходили и жаловались на все - от запаха, источаемого канализацией, до вечеринок с пивом у соседей; предстояло диктовать в конторе корреспонденцию обидчивой стенографистке, представлявшей собою не Девушку-Работницу, а Милую Девицу, Которая Работает; давать материал в газеты; покупать скрепки для бумаг, мастику для полов и бланки для отчетов - все как можно дешевле; помогать по мере надобности двум врачам городской больницы, работавшим на половинном окладе; командовать сестрами и двумя санитарными инспекторами; ругаться с Компанией вывоза отбросов; арестовывать или по меньшей мере отчитывать всех, кто плюет на тротуары; лететь на "форде" наклеивать плакаты на стены домов, где появилась заразная болезнь; строгим оком ученого следить за эпидемиями от Владивостока до Патагонии и не допускать (неясно, какими способами), чтобы эти эпидемии приближались к Наутилусу и убивали землевладельцев и вносили замешательство в деловую жизнь города. Будет и кое-какая лабораторная работа: анализы молока, Вассерман для частнопрактикующих врачей, изготовление вакцин, проверка мазков на дифтерию. - Все понятно, - сказала Леора, когда они одевались к обеду у Пиккербо, - служба потребует у тебя не больше двадцати восьми часов в сутки, остальное же время тебе милостиво разрешается тратить на научную работу, если никто не помешает. Дом доктора Пиккербо и миссис Альмус Пиккербо на ощетинившейся шпилями Западной Стороне являл собою Настоящий Старозаветный Дом. Это был деревянный особняк с башенками, качелями, гамаками, с замшелыми развесистыми деревьями, с жидковатым газоном и сыроватой беседкой, со старым каретным сараем, утыканным по гребню крыши железными шипами. Над воротами красовалось наименование: "ПУТНИКАДОХНИ". Мартин и Леора попали в сумятицу приветствий и дочек. Восемь юных Пиккербо, от хорошенькой девятнадцатилетней Орхидеи до пятилетних двойняшек, нахлынули пенной волной дружественного любопытства и старались говорить все сразу. Хозяйка дома, полная женщина, имела вид озабоченно успокоенный. Ее уверенность, что все идет как нельзя лучше, находилась в постоянной борьбе с сознанием, что на свете многое идет как нельзя хуже. Она расцеловалась с Леорой, пока Пиккербо тряс Мартину руку, точно работал насосом. У Пиккербо был свой особый способ, здороваясь - вдавливать вам в руку большой палец очень сердечно и очень больно. Он тотчас перекрыл голоса даже своих восьми дочерей речью о Домашнем Гнезде. - Вот вам живой пример Здоровой Семьи. Взгляните, Эроусмит, на этих рослых, крепких девочек. Ни одного дня своей жизни они не болели... за редкими исключениями, и если их мать страдает мигренью, то это следует приписать пренебрежению диетой с ранних лет, ибо ее отец был, правда, церковным старостой и почтенным джентльменом старого закала, можно сказать образцом джентльмена, другом Натаниеля Магфорда, которому мы более чем всякому другому обязаны не только основанием Магфорд-колледжа, но и заветами неподкупной честности и трудолюбия, легшими в основу нашего современного процветания, но он понятия не имел о диете и санитарии, а я всегда полагал... Гостям представили дочерей: Орхидею, Вербену, Розу, Жонкилию, Гиацинту, Нарциссу и двойняшек Акацию и Гладиолу. Миссис Пиккербо вздохнула: - Мне кажется, было бы слишком банально назвать их моим сокровищем - я не терплю всякие ходячие выражения, которые употребляет каждый встречный и поперечный, правда? - но наши девочки, в самом деле, сокровище для матери, и мы с доктором иногда жалеем... Понятно, раз уж мы начали давать им цветочные имена, нужно было продолжать, но если бы мы сразу сообразили тогда назвать их по драгоценным камням, подумайте, какие прелестные имена можно бы подобрать: Агата, Камея, Сардоникса, Берилла, Топаза, Аметиста, Смарагда и Хризопраза - как он, хризопраз, да? Или хризотил?.. Впрочем, люди и без того часто поздравляют нас, что мы так удачно их назвали. Знаете, девочки наши прямо знамениты: газеты постоянно помещают их фотографии, и у нас своя собственная женская бейсбольная команда семьи Пиккербо - только теперь доктору приходится играть самому, так как я немного располнела... Дочки отличались друг от друга только возрастом. Все румяные, все белокурые, все хорошенькие, пылкие и музыкальные и не просто невинные, а кричаще целомудренные. Все восемь посещали Конгрегациональную воскресную школу и состояли либо в ХАМЖе [Христианская ассоциация молодых женщин], либо в герлскаутах; все они "обожали" пикники; и все, кроме пятилетних двойняшек, могли, без запинки приводить наизусть новейшие статистические данные о вреде алкоголя. - В самом деле, - сказал доктор Пиккербо, - мы считаем, что наши пташки - удивительные дети. - Несомненно! - выдавил из себя Мартин. - Но что самое замечательное - они помогают мне распространять идею "Mens Sano in Corpus Sano" [правильно: "Mens sana in corpore sano" - "В здоровом теле здоровый дух" (лат.)]. Мы с миссис Пиккербо научили их петь хором дома и перед публикой, и, как организацию, мы их зовем Октет Здравиэт. - В самом деле? - подхватила Леора, когда стало очевидно, что Мартин окончательно потерял дар речи. - Да, и, прежде чем я сойду в могилу, я надеюсь сделать имя "Здравиэт" популярным по всей нашей старой Америке, от края и до края, и вы увидите, как сонмы счастливых юных женщин понесут крылатую весть в каждый темный уголок страны. Сонмы Здравиэт! Прелестных, целомудренных, горящих энтузиазмом, прекрасно играющих в баскетбол! Говорю вам, они сумеют расшевелить ленивых и упрямых! Распутники и сквернословы устыдятся перед ними и вступят на стезю благопристойности. Я даже сложил боевую песню для хоров Здравиэт. Хотите послушать? Юный девичий румянец отвратит наверняка От бутылки злостных пьяниц, от колоды - игрока. Не позволит он злодею всех распутством обольщать, Не позволит ротозею прямо под ноги плевать. Всех отучим от порока! Жизни свет! Здоровья цвет! Встаньте, мистер Лежебока, к вам приходит Здравиэт. Но, конечно, важная задача - и я один из первых выступил поборником этой идеи - учредить в Вашингтонском кабинете должность министра здоровья и евгеники... Нарастающая волна этого красноречия пронесла их через умопомрачительный обед. Радушно приговаривая: "Бросьте, бросьте, дружок, нельзя отказываться от добавки, вы здесь в Обители Гостеприимства!" - Пиккербо так начинил Мартина и Леору жареной уткой, бататом и мясным пирогом в сахаре, что они чувствовали себя не на шутку больными и сидели, выкатив остекленелые глаза. Но самому Пиккербо, казалось, все было нипочем. Разрезая утку и уписывая пирог, он продолжал ораторствовать, пока столовая со старым ореховым буфетом, Христом работы Гофмана и ковбоями кисти Ремингтона не исчезла в тумане, оставив его одного на эстраде перед кувшином воды со льдом. Он, однако, не всегда витал в облаках. - Доктор Эроусмит, говорю вам, наше счастье, что мы можем зарабатывать на жизнь, честно прилагая все свои старания к тому, чтобы делать здоровыми и дееспособными жителей этого мужественного города. Я мог бы выколачивать частной практикой десять тысяч в год, и меня уверяли, что в области искусства рекламы я с моим талантом к этому искусству зарабатывал бы и больше, однако я счастлив (и моя дорогая жена и дети тоже счастливы), получая четыре тысячи жалованья. Подумайте, мы работаем в деле, где мы ничем не должны торговать, кроме честности, благопристойности и братства людей! Мартин видел, что Пиккербо говорит вполне искренне, и только охвативший его при этом открытии стыд не позволил ему вскочить, схватить Леору за руку и с первым товарным поездом уехать из Наутилуса. После обеда младшие девочки роем окружили Леору и принялись наперебой ласкаться к ней. Пришлось Мартину взять близнецов на колени и рассказать им сказку. Близнецы были на редкость тяжелые, но еще тяжелее был труд изобретения фабулы. Перед тем как их отправили спать, Октет Здравиэт в полном составе спел знаменитый гимн здоровью (слова доктора Альмуса Пиккербо), который Мартину предстояло еще не раз услышать на блестящих общественных торжествах в Наутилусе. Гимн был написан на мотив "Боевого гимна республики", но так как голоса у близнецов были сильные и необычайно пронзительные, впечатление получалось вполне своеобразное. Погнался ты за счастьем, погнался за деньгой! А долг перед Америкой работать над собой? Ум освежай гимнастикой и улицу мети, И за своим здоровьем старательно следи. В нем залог прогресса! Здоровый дух - в чистом теле, Здоровый дух - в чистом теле, Здоровый дух - в чистом теле, Мы крикнем все, как один! Отправляясь спать, близнецы продекламировали на прощанье - как они недавно декламировали на конгрегациональном фестивале - одно из мелких лирических стихотворений своего папаши: Что щебечет пташка, дети, Под окошком на рассвете? "Папа, мама, тетя - все В милом Нау-тилу-се Здоровье пусть хранят. Виват! Виват! Виват! - А теперь, мои пупси-мупси, в кроватку и бай-бай! - сказала миссис Пиккербо. - Вы не находите, миссис Эроусмит, что они прирожденные актрисы? Нисколько не боятся публики... и так увлекаются искусством... Если не Бродвей, то, может быть, другие, более утонченные нью-йоркские театры будут рады их ангажировать, и возможно, их призвание - облагородить нашу сцену. Ну, мупси-пупси, марш! В отсутствие матери остальные девицы исполнили короткую музыкальную программу. Вербена, вторая по старшинству, сыграла пьеску Шаминада. ("Мы все, конечно, любим музыку и пропагандируем ее среди местных жителей, но из всей семьи, пожалуй, только Верби обладает подлинным музыкальным талантом".) Однако самым неожиданным номером явилось соло Орхидеи на корнете. Мартин не смел поднять глаза на Леору. Он не был шокирован корнетом - отнюдь нет; в Элк-Милзе, в Уитсильвании и даже, как ни странно, в Зените самые добродетельные женщины сплошь и рядом исполняли сольные номера на корнете. Но ему стало казаться, точно он уже десятки лет сидит в сумасшедшем доме. "Я в жизни не был так пьян. Хорошо бы глотнуть спиртного и протрезвиться!" - терзался он. Он строил истерические и совершенно неосуществимые планы побега. И тут миссис Пиккербо, вернувшись от близнецов, которые все еще не угомонились, села за арфу. Отцветшая, довольно грузная женщина, она, играя, впала в мечтательность, и Мартин вдруг представил ее себе веселой, милой, как голубка, девушкой, пленившейся энергичным молодым студентом-медиком Альмусом Пиккербо. Она была, конечно, типичной девушкой конца восьмидесятых и начала девяностых годов - наивного, идиллического века Хоуэлса, когда молодые люди были целомудренны, играли в крокет и пели "На речке Суонни"; очарованная сладостью сирени, девушка сидела на крылечке и мечтала, что, когда она выйдет замуж, у них будет никелированная печка с низкой топкой и сын, который станет миссионером или миллионером. В первый раз за весь вечер Мартину удалось вложить почтительную сердечность в свое "Так приятно было послушать". Он торжествовал и несколько оправился от недомогания. Но вечерняя оргия еще только началась. Играли в птиже, которые Мартин ненавидел и в которых Леора была очень слаба. Представляли шарады, в которых Пиккербо превзошел самого себя. Он был бесподобен, когда сидел на полу в шубе своей жены, изображая тюленя на льдине. Потом должны были ставить шараду Мартин, Орхидея и Гиацинта (двенадцати лет) - и тут возникли осложнения. Орхидея была так же простодушно-весела, так же улыбалась, хлопала в ладоши и прыгала, как ее младшие сестры, но ей было девятнадцать лет - взрослая девушка. Несомненно, она была невинна и любила Целомудренное и Здоровое Чтение, как утверждал Пиккербо (он утверждал это очень часто), но она не осталась нечувствительной к присутствию молодого человека, хотя бы и женатого. Она надумала разыграть шараду "су-дно", где нищая парижанка просит милостыню, а потом у корзины с цветами выпадает дно. Поднимаясь на верх рядиться, она висла на руке у Мартина, припрыгивала и щебетала: - Ах, доктор, я страшно рада, что у папы будет такой помощник, как вы, - молодой человек, да еще приятной наружности. Ах, я сказала что-то ужасное? Но я ничего особенного не думала: просто вы с виду спортсмен и все такое, а прежний помощник директора (только не передавайте папе) был старый хрыч! Мартин увидел карие глаза и откровенные девичьи губы. Когда же Орхидея в роли нищенки надела изящно-свободное платье, он приметил также стройные ноги и молодую грудь. Девушка ему улыбнулась, точно старому знакомому, и сказала доверительно: - Мы им покажем! Я знаю, что вы превосходный актер! Торопливо сбегая вниз по лестнице, она не взяла его под руку, и тогда он взял ее сам, слегка прижал к груди ее локоть, - и в смущении, с подчеркнутой поспешностью выпустил. Со дня своей женитьбы он был так поглощен Леорой, как любовницей, как товарищем, как помощницей, что до этого часа самой отчаянной эскападой было для него заглядеться иногда в вагоне на хорошенькую девушку. Но румяное юное веселье Орхидеи его взволновало. Он хотел от нее избавиться, надеялся, что избавиться не удастся, и впервые за все годы не смел смотреть Леоре в глаза. Начались акробатические игры, в которых особенно выделялась Орхидея: она не носила корсета, любила танцевать и хвалила ловкость Мартина в игре "Делай, как я". Всех дочерей, кроме Орхидеи, услали спать, и фестиваль увенчался тем, что Пиккербо назвал "тихой научной беседой у камелька" - иначе говоря его высказываниями о хороших дорогах, сельской санитарии, идеалах в политике и методах подшивки бумаг в Отделах Здравоохранения. Весь этот тихий час или, может быть, полтора часа Мартин видел, что Орхидея разглядывает его волосы, склад его рта, его пальцы, и у него снова и снова возникала мысль о том, какое это безобидное удовольствие - держать в руке ее доверчивую лапку. Он видел также, что Леора наблюдает за ними обоими, и сильно страдал и не извлек существенной пользы из замечаний Пиккербо о ценности дезинфицирующих средств. Когда Пиккербо стал пророчествовать, что через пятнадцать лет Отдел Народного Здравоохранения в Наутилусе расширится втрое и будет располагать большим штатом больничных и школьных врачей на полном окладе и, возможно, отдел возглавит доктор Эроусмит (поскольку сам Пиккербо перейдет к другой загадочной и очень увлекательной деятельности на более широком поприще), Мартин только квакал: "Да... это... это будет чудесно", - а про себя добавлял: "Черт ее побери! Что она вешается на меня?" В половине девятого он мечтал о побеге, как о величайшем благе. В двенадцать он прощался беспокойно и нехотя. В гостиницу шли пешком. Не видя перед глазами Орхидею, освеженный прохладой, Мартин забыл о девчонке и снова ухватился за проблему своей работы в Наутилусе. - Господи, я, кажется, не выдержу. Работать под начальством этого пустомели с его дурацкими стихами о пьянстве... - Стихи неплохи, - возразила Леора. - Неплохи? Что ты! Из всех стихотворцев, какие только жили на земле, он, верно, самый дрянной, а в эпидемиологии он смыслит меньше, чем должен бы знать любой человек, ничему не учась. Ну, а когда доходит до... как это называл, бывало, Клиф Клосон (кстати, хотел бы я знать, что сталось с Клифом: он года два не подает вестей), когда доходит до этого "христианнейшего домашнего очага"!.. Ох, разыщем лучше ночной кабак и посидим среди милых тихих взломщиков. Леора настаивала: - По-моему, он все-таки ловко закручивает! - "Закручивает"! Что за выражение! - Не хуже тех словечек, которые ты сам то и дело вставляешь! Но когда эта страшенная старшая дочка задула в корнет - брр! - Ну, положим! Играла она здорово! - Мартин, корнет это такой инструмент, на котором впору играть моему брату. А ты еще воротишь нос от стихов доктора и от моего "закручивает!" Ты сам такая же серая деревенщина, как и я, если не хуже! - Ну-ну, Леора, я и не знал, что ты способна злиться по пустякам! И неужели ты не понимаешь, как важно... Видишь ли, такой человек, как Пиккербо, своим фиглярством и невежеством делает всю работу по здравоохранению просто смехотворной. Если он объявит, что свежий воздух полезен, то я не только не открою окон, а наоборот, он этим и меня и всякого разумного человека заставит их закрыть. И применять еще слово "наука" к этим несусветным виршам или, как ты их называешь, "стихам" - это ли не кощунство! - Если вам угодно знать, Мартин Эроусмит, я не намерена поощрять ваших фиглей-миглей с мисс Орхидеей! Ты ее прямо обнял, когда спускался с нею по лестнице, а потом весь вечер пялил на нее глаза! Я терплю, когда ты чертыхаешься, и хандришь, и напиваешься пьян (если только не слишком), но с того завтрака, когда ты заявил мне и Фоксихе: "Не обижайтесь, барышни, но мне случайно вспомнилось, что я помолвлен с вами обеими..." - с того дня ты мой, и я никому не позволю втираться между нами. Я - пещерная женщина, изволь запомнить, а твоя Орхидея с ее приторной улыбкой и громадными ножищами... думаешь, я не видела, как она поглаживала твою руку?.. Орхидея! Не орхидея она, а облепиха! - Честное слово, я даже не помню, которая из восьми Орхидея. - Уфф! Значит, ты обнимался с ними со всеми. Впрочем, ну ее к черту! Драться из-за нее я не собираюсь. Я только хотела тебя предостеречь - вот и все. В вестибюле гостиницы, оставив тщетные попытки найти короткие, веселые и убедительные слова для обещания никогда не флиртовать с Орхидеей, Мартин пробормотал: - Если ты не против, я еще немного пройдусь. Мне нужно подумать об этой санитарной работе. Он сидел в конторе Симз-Хауса - удивительно унылой после полуночи и удивительно смрадной. "Дурак Пиккербо! Сказать бы ему прямо, что вряд ли мы что-нибудь знаем по эпидемиологии, хотя бы того же туберкулеза". "А все-таки она - славная девочка. Орхидея! Она и впрямь похожа на орхидею - нет, слишком здоровая. Она как взрослый ребенок; на охоту бы с ней ходить! Милая. Прелестная! И держалась так, точно я не старый доктор, а ее ровесник. Я буду вести себя хорошо, как следует, но... Мне хочется поцеловать ее разок... как следует! Я ей нравлюсь. У нее прелестные губы, точно... точно полураспустившаяся роза!" "Бедная Леора! Удивила ж она меня! Ревнует! Впрочем, у нее на то все права! Ни одна женщина в мире не была для мужчины тем, чем... Ли, родная, разве ты не видишь, дурочка: увивайся я за семнадцатью миллиардами Орхидей, любить я буду тебя одну и никогда никого, кроме тебя!" "Не могу я ходить и распевать всякую дребедень - Октет - Здравиэт - Панталетт! Даже если б это шло кому-нибудь на пользу, чего пока не видно! Лучше предоставить людям тихо помирать, чем жить и слушать..." "Леора назвала меня серой деревенщиной. Позвольте сказать вам, сударыня, что я как-никак бакалавр искусств, и, может быть, вы припомните, какие книги читал вам зимою ваш "деревенщина" - Генри Джеймса и прочих авторов... Ох, она права. Я круглый невежда. Я умею держать в руках пипетку и готовить агар-агар, но я... И все-таки в один прекрасный день я непременно отправлюсь путешествовать, как Сонделиус..." "Сонделиус! Боже! Если б мне пришлось работать с ним, а не с Пиккербо, я стал бы его рабом". "Или он тоже крутит вола?" "Как я сказал? Сонделиус крутит вола? Ну и загнул словечко! Ужас!.." "Черт! Буду загибать все слова, какие захочу! Я не светский карьерист, вроде Ангуса. Сонделиус тоже крепко загибает, а ведь он вращается в самом культурном обществе". "Здесь, в Наутилусе, я буду так занят, что даже читать не смогу. А все-таки... Вряд ли они тут много читают, но здесь несомненно найдется немало богатых людей, понимающих, что значит приятный дом. Туалеты, театры и все такое..." "Вздор!" Он вышел и забрел в круглосуточную передвижную закусочную, где угрюмо пил кофе. Рядом с ним у длинной полки, заменявшей стол, под окном красного стекла с портретом Джорджа Вашингтона, сидел полисмен, который спросил, жуя бутерброд с гамбургской колбасой: - Скажите, вы, кажется, новый доктор, помощник Пиккербо? Я видел вас в Сити-холле. - Да. А скажите, как... гм... как относятся в городе к Пиккербо? Лично вам хотя бы нравится он или нет? Говорите откровенно, потому что я только приступаю к работе и... гм... Вы понимаете? Придерживая ложку в чашке мясистым пальцем, полисмен хлебнул кофе и начал свою речь, между тем как лоснящийся от жира благодушный повар сочувственно кивал головой. - Что ж, коли говорить напрямик, он, конечно, изрядный болтун, но с головою - мозговитый парень! Говорит, как по-писанному. И пишет стихи... вы слыхали? Здорово пишет! Да. Многие у нас говорят: "Пиккербо только и знает, что пенье да танцы". Но как я посужу: для нас с вами, доктор, было бы, конечно, довольно, если б он просто следил за молоком, за помойными ямами и чтоб дети чистили зубы. Но тут у нас много разного народу, грязных, ленивых, невежественных иммигрантов, которых нужно приохотить к этой самой гигиене, чтоб они не болели всякими болезнями и не напускали заразу на нас. А старый док Пиккербо - молодец! Поверьте, он сумеет вбить им в башку правильные понятия! Да, сэр, он - человек дела, не такой слюнтяй, как иные наши доктора. Знаете, однажды он явился на гулянье в праздник святого Патрика, хоть сам он грязный протестант, и они с патером Костелло так спелись, точно век друзьями были, и, разрази меня гром, он еще там стал бороться с одним парнем, хоть тот вдвое его моложе; он его, можно сказать, положил на обе лопатки, так обработал молодчика, что любо-дорого смотреть! У нас в полиции все его любят, и мы только диву даемся, как он умасливает нас исполнять уйму санитарной работы, которую, нам по закону вовсе не положено делать; а другой сидел бы себе в конторе и писал дурацкие приказы. Что и говорить! Парень что надо! - Понимаю, - сказал Мартин, и на обратном пути в гостиницу он размышлял: "Воображаю, что сказал бы о нем Готлиб". "К черту Готлиба! К черту всех, кроме Леоры!" "Я не намерен провалиться здесь, как провалился в Уитсильвании". "Пиккербо со временем получит более ответственную работу... Гм!.. Он из тех, кто умеет подластиться, он непременно сделает карьеру! Но так или иначе, я к тому времени подучусь и, может быть, налажу здесь образцовый Отдел Народного Здравоохранения". "Орхидея сказала, что зимой мы будем кататься на коньках". "К черту Орхидею!"

опубликовано 19/07/2013 12:53
обновлено 19/07/2013
Художественная литература

Комментарии

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.