(Данный материал представляет собой текстовую версию интервью Цензор.НЕТ, которое можно посмотреть на канале Доктора Комаровского.)

Доктор Евгений Комаровский в представлении не нуждается: большинству украинцев знакомы его характерные усы, экспрессивная манера говорить, умение броско и доступно сформулировать то, на что у других уходит масса времени и нудных словесных конструкций.

Собственно, свой ключевой скилл Комаровский так и описывает: талант коммуникатора. С этим, кажется, соглашаются даже его недоброжелатели.

В наше время, когда доверие людей – немалый капитал, такие люди востребованы – в бизнесе, медиа, политике. Если все сложится удачно, можешь даже стать Президентом. Другое дело, а что потом? Тяжелый, как выяснилось, вопрос…

Этот разговор вместил в себя множество сюжетных поворотов. Собирается ли доктор Комаровский в президенты? О чем говорит с Аваковым и Гройсманом? Почему не считает то самое совместное с Гордоном видео – хитрым переобуванием в воздухе? Что будет делать, если в его родной Харьков войдут путинские войска? Какие «ушаты грязи» выливает на него Офис Президента и почему сам Президент так и не прибег к его услугам советника?

– Мы с вами сейчас встречаемся в Киеве. Но ваш родной город, ваша база как специалиста – Харьков. Как восприняли, когда президент Зеленский сначала попросил не паниковать и соблазнял майскими шашлыками, а через 2 дня в интервью Washington Post лупанул о возможной оккупации Харькова российскими войсками как части худшего сценария развития событий? И как харьковчане отнеслись к этому событию?

– Я абсолютно не реагирую на информационное поле, которое создают CNN или президент Зеленский. Я пытаюсь брать с миру по нитке, отовсюду понемножку. И как-то для себя пытаться этот пазл сложить. В городе, меня, кстати, даже это удивило, я был в одном из супермаркетов… Я честно вам скажу, что многие годы не имел такого счастья – посещать супермаркеты, торговые центры. Благодаря коронавирусу у меня появились такие возможности. Я могу надеть шапку, маску, выйти и спокойно погулять. Я был удивлен тому, что в принципе не было никакого намека на ажиотаж. Никакого. Я помню ажиотажи раньше. Вот нет в принципе. Абсолютно спокойно. То есть я не думаю, что Харьков как-то очень сильно напрягся. Хотя некоторые из моих друзей, с которыми мы встречались в прошлое воскресенье, которые вернулись из дачных поселков, из деревень, говорили мне, что реально в деревнях – похуже. Люди проводят ревизию погребов, считают банки, закупают гречку. Короче говоря, там все-таки люди, знаете, такие…

– Основательные?

– Да, да.

– Но это ревизия запаса гречки, а не для того, чтобы потом туда еще сложить оружие?

– Нет, нет, нет. Может быть, можно воспринимать его как бомбоубежище, какой-то такой вариант. Но в целом я не могу сказать, что что-то… тихо. Единственные, кто отреагировал на это – не харьковчане. Отреагировали мои друзья. Я и жена, мы получили много сообщений. У нас есть друзья в Карпатах, допустим. Они нам: ребят, приезжайте… Если что и прямо сейчас, давайте, мы готовы. И из многих мест сказали, приезжайте.

– Слушайте, поставлю ребром вопрос. Что, если все-таки эти худшие опасения сбудутся и войска РФ захватят Харьков?

– Как это? Я не понимаю, как это, как можно захватить Харьков.

– Мы же все взрослые люди и какие-то сценарии для себя допускаем. Вы, доктор Комаровский, переедете со своим офисом в Киев или другой неоккупированный город? Или же останетесь работать в оккупированном городе по каким-то причинам?

– Скорее первая фаза моего реагирования – вывезти из города всех близких мне людей. Вторая фаза – по обстоятельствам. Если город оккупирован, то да, мне тут делать нечего. Если город сопротивляется, то мне найдется работа. Я хороший анестезиолог. Я умею работать. Я ж не только шоумен, я еще… и на машинке могу.

– Вы стали говорить о реакции Харькова. Если путинские войска зайдут в Харьков, какую реакцию харьковчан, они, на ваш взгляд, встретят? Я вас попрошу не спешить с ответом. Это вопрос не в расчете на патриотический пафос, как многие политики сейчас тут стали бы отвечать. Хочется вдумчивого и объективного ответа.

– Я уже просто очень часто задавал сам себе этот вопрос. И я примерно понимаю, что 25-30% активного молодого населения пойдут сражаться. 25-30%. Я допускаю, что примерно такое же количество может мародерить в тылу.

– Мародерить?

– И, вы знаете, я чувствую, что я их боюсь больше. Потому что когда я возьму и пойду на передовую, то в мой дом обязательно придут. И я вам хочу сказать, что это не только моя мысль.

– А хлеб-соль для оккупантов – какой процент будет?

– Нет, это нереально.

– Насмотрелись уже на ДНР-ЛНР?

– Я спрошу еще так, потому что мы помним 14 год. Насколько изменились настроения харьковчан с того времени. В частности по отношению к России?

– Вы знаете, мне почему-то кажется, что харьковчане здесь не являются чем-то уникальным. Вся Украина изменилась. У нас в принципе никто не мог себе представить словосочетание «война Украины с Россией». Это было за пределами мировоззрения – по крайней мере, для меня, как для советского человека. Особенно с учетом того, какое количество связей, друзей, совместного бизнеса, совместных дел, общих элементов культуры нас объединяло. И продолжает, на самом деле, объединять. Ибо то, через что прошел мой дед, понимаете? Ну, например, в войну его чуть ли не ближайшим другом был парень из Азербайджана. И россиян много было, это ж вообще-вообще-вообще и так далее! То есть, если подытоживая, до 14-го года мы все не понимали, что это возможно. А в 14 году мы поняли, что мы все были, в общем-то, очень наивными; мы не понимали, что все мы пешки. И что на самом деле это – большие-большие игры, в которых Украина стала заложником, которого обманули. Вот это слово, которое сейчас часто мне приписывают, – слова про то, как мы все лоханулись. Мы – государством лоханулись. В Будапештском меморандуме нас развели. И много-много раз еще разводили, разводили… И продолжают разводить. И сейчас на самом деле идет речь не об обострении войны Украины с Россией. Это же все понимают – что Украина – заложник в выяснении отношений. Другой вопрос – обидно, что, прекрасно понимая, что мы заложники в выяснении отношений между Россией и, скажем так, западным миром, мы как попки продолжаем рассказывать про нашу независимость. Какая независимость? Где то, что мы «ни слова про Украину без Украины»? Мы же все понимаем, что всё не так.

– По крайней мере раньше заседания Совбеза ООН собирались по требованию руководства Украины, а не по требованию руководства США.

– И поэтому это очень-очень грустно. Это просто очень напоминает… вы не застали съезды КПСС? Когда ты слушаешь выступление Леонида Ильича Брежнева и понимаешь, что каждое слово Леонида Ильича Брежнева – это некая абстрактная сказка, которая к реальной жизни, в которой ты находишься, не имеет никакого отношения. И, вы знаете, у меня есть эти ассоциации с развитым социализмом, где были… определенные ритуалы: мол, надо собраться послушать, что скажет вождь. И очень важно кивать головой, что ты полностью с вождем согласен.

– Передовицу «Правды» почитать…

– Да-да-да. Но если ты публично выскажешь несогласие с позицией вождя, к тебе придет КГБ. А сейчас, если ты публично выскажешь несогласие с позицией вождя, за тобой будет следить СБУ, и к тебе придет налоговая. Собственно говоря, никакой разницы не произошло.

– Про СБУ, я думаю, это все же очень немногих касается.

– Я ж не пытаюсь обобщать. Я просто говорю про себя, например. Это возможно.

– А вы замечали слежку за собой СБУ?

– Нет, я не замечаю, я просто видел прекрасное кино «Украинской правды», которой я не давал санкцию, чтобы меня снимали... А больше всего меня, конечно, потрясла и оставила какой-то такой неприятный след эпопея с Разумковым. Вот это то, что меня просто, знаете, это так мне… Я просто помню, у нас на курсе одного хлопца поймали. Он у кого-то шапку снял. И я помню, как это все проходило. Комсомольское собрание, проработка. И все – оп, исключить! И главное: вы член нашей организации? Называется как она там… «Слуги народа». Так вот – вы обязаны проголосовать. Все. И вот этот комсомольский задор, с которым по команде вождя можно наброситься на первого номера своей партии – это уже классический 37-й! Это Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин. Ну, классика, классика! Но там люди, извините, голосовали, потому что боялись за свою жизнь. Потому что если ты сейчас проголосуешь и воздержишься, когда мы постановили расстрелять товарища Зиновьева с Каменевым, – то тебя поставят рядом с ним! А здесь – ничем не рисковали. Максимум, чем вы рисковали, — это своим местом в Верховной Раде. Больше ничем. Вашей жизни ничего не угрожало. И этого вам было достаточно – ваших денег – чтобы проголосовать за (исключение, – ред.) первого номера собственной партии.

– Кстати, что роднит эти две ситуации, – потом те, кто пропесочивал, подходят и тихонько говорят: мы за тебя вообще, но ты же понимаешь, такая ситуация…

– А я не понимаю. А я вот – не понимаю. Именно поэтому я – абсолютно чужеродное тело в украинской политике.

– Чтобы уже закрыть тему о войне. Мы помним ваше обращение к Путину в 14 году, когда вы приглашали его на рыбалку Сейчас бы написали так?

– Стоп, стоп, стоп, стоп. Подождите. Какой 14-й год?

– 13-й?

– Нет. Нет, вы что-то путаете, ребята.

– Безусловно, это 19-й год.

– Или в 17-м году это интервью Гордону было, по-моему. Когда он меня спрашивает... А в 14-м году я записал обращение к родителям России. Когда все заткнулись и пугались, и строили из себя патриотов, я открыто… У него больше миллиона просмотров было в 14-м году!

– Вообще понятно, почему мы «на автомате» оговорились: просто 2014 год – это такая точка отсчета для многих.

– Возможно. Но факт остается фактом... Просто это вопрос принципиальный. В 14-м году я записывал обращение к родителям России. И я сказал: ребята, которые читали мои книги, что вы слушаете весь этот бред про то, как здесь угнетают русское население и так далее? Вот мой месседж был тогда! Вот же о чем речь шла! И до сих пор никто не понимает, что это для меня значило. Я все использовал для того, чтобы той войны не было, понимаете? Но эти люди, которые тогда попрятались и сидели, потом стали учить меня патриотизму! А тогда их было не видно и не слышно. Они ждали, кто победит. А для меня было понятно, кто, с моей точки зрения, победит. Мы, украинский народ. Для меня это было принципиально. И я использовал свои огромные (а таких возможностей, как у меня, не было ни у кого) возможности достучаться до России, до их простых людей. И сейчас у меня такие возможности есть. И я их использую. И я показываю, чем живет Украина на самом деле. Что нас всех интересует не это. Что гордимся мы реально только одним – реальной свободой слова. Что у нас есть цели и интересы, которые волнуют каждого. Это наши дети, прежде всего, их будущее. И эти цели и интересы – общие у народов Украины и России. И проблемы – одни и те же. И я вас пытаюсь научить не ждать. Не надо ждать ни вам, ни нам, что государство обратит внимание на наших детей. Давайте объединяться ради проблем наших детей! Ради этого, а не ради геополитики! Мне вообще как врачу плевать на вашу геополитику, потому что каждому человеку внутри конкретной семьи на вашу геополитику плевать. Ему надо засыпать с мыслью о том, что ничего не прилетит… Вы хотели про рыбалку?

– Да. Вам эти слова, не хочется их взять обратно, чтобы просто их не приводили бесконечно? Потому что есть подозрение, что вам их будут цитировать, цитировать и для многих недоброжелателей вы в принципе с этими словами и ассоциируетесь.

– Если у человека не хватает ума посмотреть полностью текст, о чем мне с ним дискутировать? О чем?

– Напомните, пожалуйста, как это было в полном тексте.

– Было так: – Доктор, вы пойдете в президенты? – Ни за что. – А если все-таки пойдете? – Да не пойду. – А если? – Дима, отцепись. – А если вы все-таки пойдете, что вы будете делать? – Я ничего не буду делать, я не пойду. – А если вы все-таки пойдете, что вы будете делать? – Я попытаюсь договориться с Путиным. Я поеду с ним на рыбалку и там попытаюсь поговорить. И я уверен, что на следующий день перестанут стрелять. Вернее, даже не уверен – я надеюсь, что на следующий день перестанут стрелять.

Почему я об этом говорю? Я даже сейчас не могу раскрывать все карты. Почему? Потому что я врач. И я, в определенной степени, психолог. Я общаюсь с любым политиком, я могу поставить диагноз. Я могу повлиять на определенные элементы, понимаете, его души. Да, мне могут сколько угодно рассказывать, что меня там съедят и так далее…

– Так а Путин бы то же самое думал про вас. Его ведь тоже учили работать с такими… психологами…

– Вне всякого сомнения. Но тут есть другой нюанс, который работает только для тех, кто меня знает. Попасть со мной на рыбалку в этом мире могут 5-6 человек. Для меня это святое, понятно? Святое. Для меня это способ релаксации. К рыбе это не имеет никакого отношения. Это – одиночество. Это люди, которые рядом сопят и молчат. Понимаете? Это природа. Это отсутствие того, что к тебе каждый день обращаются. Потому что к тебе ж не обращаются, чтобы сказать: доктор, здравствуйте, нам хорошо… К тебе приносят все время негатив, боль, смерть, страдания... И ты в этой каше всю жизнь живешь. Рыбалка – это выход из этого. Я даже это готов променять на то, чтобы попытаться помочь моей стране. И я не вижу в этом ничего плохого.

– Сейчас вы готовы повторить эти слова?

– Конечно. Конечно. Я готов. Более того. Мне часто говорят: почему вы так общаетесь с Гордоном? У меня же с Гордоном на самом деле очень много противоречий. Но! Мне очень нравится с ним общаться, потому что с ним можно без мордобоя обсуждать противоречия. Это круто на самом деле! И мне именно такая позиция нравится – когда мы можем полностью расходиться в определенных взглядах. Вот он считает, что с Путиным разговаривать нельзя. А я считаю, что нужно. Более того, я считаю, что когда мы разговариваем, то шансы, что в это время начнут бомбить, очень малы. Мы можем крутить, вертеть, ходить вокруг да около, тянуть, обсуждать, использовать некоторые вещи, которые я сейчас обсуждать не готов. Но я считаю, что если кто-то из моих друзей поедет общаться с Путиным, я ему посоветую что-нибудь.

– Проблема в том, что Путин сам выбирает, с кем общаться…

– А можно чуть поподробнее?

– Нет, не можно.

– Вы все-таки думаете, что когда-то шанс представится?

– Ну не с Путиным, так с кем-то еще. Разговаривать все равно ж придется. Неужели мы этого не понимаем? Неужели мы не понимаем, что когда мы пытаемся кричать матерные частушки, с которыми можно соглашаться, не соглашаться, то мы не приближаемся к миру, понимаете?.. Послушайте, когда вы подцепили венерическую болезнь, надо перестать шляться. Надо остановиться. И от того, что ты будешь кричать вокруг и матюгаться… Не знаю, может быть, это сравнение не до конца понятно?

– Совсем не понятно.

– Да, докрутите его до реальности.

– Объясняю. Вы понимаете, когда вы приходите с венерической болезнью, я либо вам буду рассказывать: мол, ничего страшного, пойдете еще погуляете. Либо я вас обзову! И это будет абсолютно правильно – то, что я вас обзову. Но от того, что я вам скажу, что вы, простите, пожилой бл*дун, вы не приблизитесь к выздоровлению.

– Некоторым людям как раз нужно, чтобы вещи называли своими именами.

– Вот это классное было замечание! Я вам, кстати, хочу сказать, что педиатр (это вообще особенность педиатрии) должен заходящую в кабинет женщину с ребенком отнести к определенному психотипу. Есть женщины, которым надо, чтобы она не открывала рот, а ты ей просто сказал: так, делай вот так – 1, 2, 3, 4, 5. Все. Не дай бог, зараза, ты сделаешь не так – я тебя прибью! И она пойдет выполнять то, что я сказал. С другой надо иначе. Она готова брать на себя ответственность, она готова думать. Ты можешь с ней обсуждать и так далее. Тебе надо понять, как надо с этой женщиной разговаривать. Тогда ты будешь хорошим врачом. Хороший врач-педиатр, он на самом деле лечит взрослых, а не детей.

– Евгений Олегович, давайте все-таки вывернем эту вашу цитату

– А вам сейчас все очень будет понятно. Поэтому когда вы говорите, как надо, я не уверен, что в славянском менталитете взаимные оскорбления приблизят нас к миру. Вот и все. Мне кажется, я тут предельно откровенен. Поэтому надо понимать, какова ваша конечная цель. Оскорбления – это признак паханства. Это признак того, через что мы шли поколениями. У нас зона, лагеря. Это чуть ли не основа этиологии. Сказать «давайте разговаривать» – это типа проявить слабость. Через забор матюгаться? Орать, оскорблять друг друга? Может быть 40-50 раз заслуженно. Но, еще раз говорю, – это не путь к миру. Не путь к тому, чтобы из страны хотя бы перестали уезжать. Это не приближает к миру. Вы считаете, что мы можем чего-то добиться взаимными оскорблениями? Тогда мы похожи на Соловьева. Я не хочу, мне это неприятно, и я не уподоблюсь этому всему. Хотите ругаться? Ради бога, ругайтесь на здоровье.

– Говоря о неприятных видео. Осенью прошлого года сверхпопулярным стало видео, на котором вы с Дмитрием Гордоном обсуждаете свое разочарование, я это так назову, эволюцией Владимира Зеленского и его команды. Притом Зеленского – как президента и просто человека. Кто-то вам сразу поверил, но многие восприняли это видео как постановочное (вы, наверное, сталкивались с такими оценками) и, скажем так, неискреннее. Типичная реакция зрителя: вот они там с Гордоном хладнокровно переобулись в воздухе, поменяли политическую команду между собой, а теперь хотят замотивировать свой переход да еще изображают, что сильно переживают по этому поводу. Вам такие претензии выдвигали? И что вы говорите по этому поводу?

– Если вы последовательно посмотрите мои интервью Гордону (а я их даю раз в полгода точно), то увидите, что уже через полгода – через полгода! – после избрания президента я сказал, что у меня создается впечатление, что президент то ли от кого-то зависим, то ли не может принимать нормальные решения. Поэтому для тех, кто никогда раньше не смотрел за месседжами, которые я озвучивал, и просто это увидел – да, у него могло создаться такое впечатление. Я не собираюсь, опять-таки, говорить, что я переобулся. Значит, надо понять, во что я обувался.

Если вы скажете, что я говорил о том, что я за то, чтобы идти в НАТО – я ж такого не говорил. Президент говорил, что он против; что у нас народ должен это решить. Это же президент говорил? А потом он перестал об этом говорить. То есть я не изменил свои взгляды. Я не изменил свое отношение к русскому языку. А президент – изменил. Понимаете? Все. Так кто из нас изменился? Я, как любой человек, могу менять и взгляды. Другой вопрос, что за моим изменением взглядов не стоят деньги. При том, что меня все время пытаются, и вы в том числе, рассматривать как политика. Как человека, который хочет – именно хочет – примкнуть к какой-то политической силе. А я прекрасно понимаю, что примыкание к какой-то политической силе, особенно с узнаваемой мордой и с рейтингами, миллионами подписчиков в социальных сетях, – можно замечательно монетизировать. Но, простите, пожалуйста, я пока еще этого не сделал.

– На самом деле вас, скорее, и политические журналисты, и сами политики воспринимают как человека, который имеет очень большой ресурс узнаваемости и еще больший ресурс доверия со стороны людей. Как врач.

– Правильно.

– И этим вашим «скиллом» они пытаются воспользоваться, чтобы стать ближе к людям. И я думаю, что, возможно, многие из тех, кто поддержал Зеленского в 2019-м, также учитывали то, что вы его поддерживаете. Вам, как человеку, авторитетному для них, он казался лучшим выбором, чем Порошенко.

– Совершенно верно. Я и сейчас, может быть, с этим согласен. Но я даже в последний раз сказал Гордону, что большой ошибкой было даже не то, что мы голосовали за Зеленского. Нам не за кого было голосовать. Я в первом туре голосовал за Смешко. Я считал его оптимальной кандидатурой. Я считал, что из всех кандидатов это был самый подготовленный. Более того, о том, что я дружу со Смешко, о том, что он мне нравится и что это классный человек, хороший, я сказал Владимиру Александровичу, когда мы с ним встречались в декабре. Еще до того, как он пошел на выборы. Более того, я даже записывал публично ролик в поддержку Смешко. В первом туре я за него проголосовал. Это был мой кандидат. А во втором туре у меня осталось два кандидата: Зеленский и Порошенко. Все. И я голосовал за Зеленского. Более того, я встал рядом с ним, чтобы помочь ему победить. Потому что в то, что он победит, я не верил. Мне казалось, это невозможно.

Сейчас я понимаю, что ошибка была не в том, что я за него голосовал. А в том, что я свою позицию высказал публично. И во многом способствовал тому, что он получил абсолютную власть. Причем, может быть, он все равно победил бы – но монобольшинства бы не было. А это то, что нас реально сейчас губит. Потому что реально президент плюс монобольшинство, им возглавляемое, – это монархия по Конституции Украины. И нам нужны – это очень классное украинское слово – запобіжники (предохранители. — Ред.), чтобы такого никогда не повторилось. Чтобы в Конституции каким-то образом было прописано то, как нам надо защитить страну от возможности повторения конфигурации, в которой президент – лидер монобольшинства. Потому что это – абсолютная монархия.

– А сейчас, через 2 года, вы готовы публично поддерживать какого-то другого кандидата в президенты?

– Нет.

– А Смешко?

– Я на данном этапе готов симпатичному мне человеку давать советы. Все!

– Но публично доктор Комаровский больше никого не будет поддерживать?

– Нет. На сегодня – нет. Я могу поддержать человека, наверное, только если это будет как жест отчаяния – если я увижу, что какой-нибудь фашист рвется к власти. Но это будет опять-таки поддержка от противного, чтоб не дать победить какому-нибудь фашисту.

– Кстати…

– Я, кстати, не вижу ничего страшного уже сегодня в том, что президент Зеленский пойдет на второй срок.

– Вскоре после этого вашего видео была пресс-конференция Зеленского – и он там проходился по Дмитрию Гордону. А вы получали какую-то обратную связь от самого президента?

– Нет.

– Либо от каких-то ближних лиц, мол, что ж, Евгений, вы нас поддерживали, а сейчас вот так…

– Нет, конечно. И я не удивляюсь. Я могу сразу сказать, что во всей этой политической тусовке все время себя рассматриваю как абсолютно чужеродное, инородное тело. Я не умею злорадствовать, сплетничать. Мне не нужны никакие должности. Вообще никакие должности мне не нужны.

– То есть убедить вас идти в президенты будет тяжело?

– Очень. Очень.

– Ну есть все-таки какой-то алгоритм, с помощью которого можно вас переубедить? Вы же сами привели пример: скажем, на ваших глазах некий фашист рвется к власти. И некие политические силы приходят к вам и говорят: Евгений, мы хотим тебя поддержать в противовес этому человеку. При таких условиях пойдете?

– Это на сегодня чистая теория. Вы знаете, скорее всего, с вероятностью 100% – нет. Нет. Нет. И даже наблюдая за Владимиром Александровичем, я понимаю, почему. Вот он был топ-менеджер серьезного проекта, возглавляя который, тебе нужно понимать, как работают финансы, и общаться с кучей людей. Мне за это безумно нравился «Квартал» – за то, что они сохранили дружбу в коллективе. За то, что общались как семья. Понимаете? Мне это очень нравилось. Я же практически со всеми ними встречался…Так вот, даже этой подготовки, оказывается, мало! Почему? Потому что надо уметь разбираться в людях. Надо отделять болтунов от профессионалов. Надо, в конце концов, уметь делегировать достаточно большое количество полномочий. Это очень важно. А как только начались первые назначения… Вот скажу вам как рыбак: есть рыбаки и есть браконьеры. И те, и те ловят рыбу. Только рыбаки делают это легально, а браконьеры – по ночам, втихаря. Но они этот водоем знают, как свои пять пальцев. И они умеют ловить рыбу. Но они, гады, – браконьеры. Так вот, если вы поменяете правила игры, браконьеры будут ловить рыбу лучше, чем рыбаки. Только сделайте так, чтобы они перестали быть браконьерами. Вот есть человек, который ворует, но он разбирается в куче процессов – так поменяйте правила игры!

– А если мы поменяем правила, то, в принципе, Петр Алексеевич вам подойдет?

– Вне всякого сомнения. Но только надо ж все эти элементы контроля. Просто я боюсь, что правила-то мы поменяем, но как только президент или кто-то совершает звонок судье или налоговику, он же тут же должен садиться в тюрьму наутро, понимаете, если мы правила поменяем. Вот же в чем вся проблема. И я не вижу, как можно… Когда люди…

У нас людей, условно говоря, с опытом там Гройсмана или Яценюка – 1, 2, 3, 4, 5. И если вам они не нравятся по каким-то… я не пойму, по каким соображениям они вам не нравятся, чтобы они при таком дефиците кадров нормальных ходили без работы, – это неправильно. Президент устанавливает правила игры. Этические, моральные, прежде всего, правила. Я считаю, что наша кадровая политика – это пример нерациональности, беззакония: своим – все, другим – закон. И это идет от первого лица. И только от первого лица.

– Разве нынешнее первое лицо не основывает свои действия на, в том числе, знании своего народа? И эти люди в нашей элите, они же не появились из безвоздушного пространства? Нет, они выросли из народа. Взгляните на фракцию «Слуга народа». Это же плоть от плоти народной, библейское «каждой твари по паре». И вот они приходят в сессионный зал – и ведут себя так, как ведут обычные люди. И что-то мы не видим большого роста Украины с приходим этих людей из народа…

– Конечно. Вне всякого сомнения. Именно поэтому я и вижу, что мне там совершенно нечего делать. Я так не смогу – и все. Опять-таки есть серьезная проблема, которую я для себя решить не могу. Я очень доверчивый. Реально. Меня очень легко развести. Когда человек приходит и начинает произносить вещи, мне близкие и понятные, то я его люблю. Это то, что сделал Владимир Александрович.

– Но вам уже за 60, и вы, в принципе, политики вблизи уже насмотрелись. Почему же этот уровень вашей «обманываемости» до сих пор высок?

– Ну вот это особенность моего характера. Это лишний раз говорит о том, что в этой политике мне делать нечего. И я пытаюсь использовать популярность, которая у меня есть, чтобы обратить внимание сволочей на то, что они сволочи. Это раз. И второе. В мерах моей компетенции я пытаюсь объяснить, что в стране с таким уровнем медицины нельзя проводить Олимпиаду. Что в стране, из которой убегают люди, нельзя откладывать огромные деньги, чтобы, типа, раздать их через 20 лет. Отдать деньги детям через 20 лет – не надо. Любой лозунг «Дети – наше будущее» на деле означает: надо украсть сегодня. Все.

Поэтому я буду делать все, чтобы деньги пошли туда, куда, я считаю, их надо вести. Не мне. Мне они не нужны. И я считаю, что в рамках той же вакцинации я сделал больше, чем все те люди в МОЗе, которые получали миллионы за пропаганду вакцинации. А я сам сделал больше забесплатно. Потому что я так вижу медицинскую науку. И это мой долг. Просто я – человек коммунистического воспитания. Для меня такие понятия – интернационализм, забота о людях – это нормально. Я работаю: отвечаю бесплатно на письма, создаю кучу ресурсов. Я все свои программы «Школы доктора Комаровского» не продал, а, заключая договоры со всеми каналами, забрал себе права на интернет. Не продал, понимаете? И выложил это в свободный доступ. И сейчас любой канал может взять мой цикл про неотложную помощь. И если вы считаете, что завтра будут бомбить – так покажите людям хотя бы программы про сердечно-легочную реанимацию; про то, как останавливать кровотечения; про то, как ожоги лечить. Чтобы вы знали элементарные вещи…

– Панические вещи вы сейчас говорите потому что …

– …А вам оно не надо, да? Для меня это не паника.

– Но мы уже который день слышим, как Владимир Александрович говорит (в том числе и Байдену): перестаньте паниковать. И депутатам в кулуарах говорят: вы, пожалуйста, поменьше говорите, что русские могут напасть, потому что это бьет по экономике нашей страны.

– Оно не то, что бьет – оно убило уже экономику. А я о другом говорю. Поймите, я просто уже рассматриваю военную угрозу как дополнительный повод. Послушайте, говорю я, вы, которые строите из себя охрененных патриотов и все такие смотрите в будущие, – вы же не знаете, как помочь собственному ребенку, когда он разбил коленку! Вы детям ноги парите в двадцать первом веке! Вы барсуков несчастных уничтожаете, чтоб детей ваших барсучьим жиром намазать. И вы рассуждаете о том, что «пусть мне расскажут про безопасность вакцин»!? Вот тут вы решили посвятить всего себя изучению того, как работают мРНК вакцины, да? При этом вы не знаете элементарных вещей – пусть вам сначала объяснят, как купить безопасную иголку! Это люди, которые понятия не имеют, как помочь собственному ребенку при высокой температуре! И чего вы хотите, что вы строите? Разве вы понимаете ситуацию? Но разговоров про независимость и правильный язык много, а о том, как помочь собственному ребенку, – ничего. Почему? Потому что вокруг детей можно объединить всю страну. А вокруг всего остального…

– Да, я вспоминаю 1 декабря 2013 года, избиение детей и то, как это мобилизовало взрослых.

– Вот видите как, оказывается? Вокруг детей – можно. Вокруг армии – тоже, наверное, можно. А вокруг мови і віри – нельзя. Применительно к украинской действительности.

– Почему нельзя?

– Потому что у нас есть разные мови и разные віри. А отношение к армии и детям у нас одинаковое. Вот и все. В этом нет ничего плохого. Это – нормально.

– Но вот эта вся риторика России строится на защите русскоязычных. И по сути русскоязычность часто становится таким триггером и поводом для России — мол, мы русскоязычных идем защищать.

– А я, например, считаю, что каждая фраза про то, что «російськомовність» является триггером для миллионов людей, в Украине является оскорблением. Меня лично это оскорбляет. Вот меня, как жителя. Вы приедете в Харьков – походите день по городу: вы не услышите ни одного слова українською мовою. За день. И вы рассказываете, что это триггер? Это не триггер – это тараканы в голове. «Мовність» – это вообще ничего, понимаете? Что, немецкая «мовність» ассоциирует вас с Гитлером, да? А английский язык – с Джеком-Потрошителем?

– Я не имею в виду, что вас ассоциируют с Путиным из-за языка…

– А я – «російськомовна людина».

– …а то, что Россия использует это как повод влиять на Украину.

– России, для того чтобы влиять на Украину через «російськомовність», надо создать в Украине очаг выяснения отношений на эту тему. И в Украине огромное количество людей, возглавляемых на сегодня этим вот «мовним омбудсменом», эти очаги сознательно создают. Который (мовний омбудсмен – ред.) публикует отчет, что я получил 6 тысяч жалоб за год на неправильное использование російської мови чи української. Вот вам: они ж специально, гады, делают картинку для России. Вот и все. Государство должно уйти из этого, из выяснения отношений. Люди должны сами разбираться. Государство не может дать людям то, что оно обязано, но при этом лезет туда, где ему вообще делать нечего.

– В начале нашей беседы вы говорили о некой слежке СБУ. Если взять эпизод, когда вас снимали скрыто – вы для себя анализировали, как получилось, что вас так близко сняли в той истории?

– Нет, конечно.

– А обменивались мнениями с Арсеном Борисовичем, который в этом деле недурно разбирается?

– Мы с ним вчера виделись буквально.

– Ну и?

– Нет, нет. Я вам честно скажу, может быть, потому, что я вообще не политик. Для меня это было… как вам сказать? Мне это в голову не могло прийти – все то, что потом обсуждалось. Я вам честно скажу: я очень по-доброму отношусь к Шустеру. Очень. Знаете, человек, который много раз рисковал жизнью на линии фронта; который был в плену; которого вели расстреливать; который написал интересные книги; который задает неординарные вопросы, – для меня он близок. Причем мне совершенно неважно, кого он приглашает. Мне просто с ним интересно общаться. Он меня приглашает на день рождения и объясняет, почему: что это не обычный день рождения, что у меня 50 лет, как я уехал из Литвы, и я хочу самых близких мне друзей собрать. Причем те, кто туда летел, это были только половина. Еще половина там была, его друзья-литовцы. Он, кстати, 50 лет назад как уехал из Литвы, но продолжает говорить на литовском без акцента. Это его родной язык. И на самом деле – мы даже разговаривали – литовский, он настолько сложный – такое количество акцентов, падежей и так далее, что практически ни один человек не может научиться литовскому и говорить без акцента, если он не родился в Литве. Шустер, оказывается, может.

Но это было просто круто! Я первый раз был в Литве. Мы были в Тракайском замке, в Вильнюсе. И еще что мне понравилось (я просто редко имею такие возможности) – это то, что когда политики оказываются в такой обстановке, они превращаются в совершенно обычных людей. И дискуссия с Аваковым и Гройсманом на тему, какое надо пить вино, – она мне намного интереснее. И разговаривали в основном об этом. То есть каких-то разговоров про политику или что-то подобное не было.

– Когда вы делали вот это знаменитое фото,  о чем вы говорили?

– Это чистый прикол. Ну, там площадка. На этой площадке выставлено это оружие…

– Сразу видно, кто из вас политик, а кто нет. Потому что те политики, которые были на этом фото, отлично понимали, как оно будет воспринято обществом.

– Возможно.

– Это фото, оно же разорвало все социальные сети. А для вас это была просто прикольная спонтанная ситуация?

– Конечно. Для меня это и сейчас остается такой ситуацией. Именно поэтому я и настаиваю на том, что, возможно, каждый из вас, журналистов, который делал бы эту фотографию, он бы сразу прикидывал, как он на этом может похейтить. А для меня это просто фотография. Я таких фотографий наделал в своей жизни кучу!

– Просто поскольку мы с Татьяной с политиками общаемся давно, то знаем, как у них варят котелки.

– А у меня не так. Я поэтому еще раз говорю: ребята, я – свой среди чужих, чужой среди своих. И я хочу таким и оставаться. Но мне интересно. Почему? Знаете, я сейчас анализирую – и на своем примере демонстрирую вам всем, какие есть инструменты для того, чтобы нормальный человек не попал во власть.

– Какие?

– Ты должен сразу продаваться. Ты должен за любым положительным решением видеть деньги. Ты должен сразу знать, что и куда надо занести. Иначе не бывает. Ты не можешь сказать слово про какого-то человека, потому что любое такое слово будет расценено, что это поддержка либо наезд. Если ты скажешь, что ты не любишь президента, то ты можешь сказать это не потому, что президент плохой. Это неправильно. Потому что президент всегда хороший. Ты можешь сказать это только потому, что тебе дали денег, дабы ты наехал на президента.

– Слушайте, Евгений, но при этом вы же общаетесь с политиками. Хотя знаете, что они-то как раз играют по этим очень нечистоплотным правилам. Чего же вы с ними общаетесь, если у вас такой есть моральный ограничитель?

– Подождите, стоп-стоп-стоп. Нет, вы не правы.

– Ну, тогда опровергните.

– Когда вы говорите: вы общаетесь с политиком. Как, где я общаюсь с политиками?

– Хотя бы на той же встрече.

– Владимир Гройсман – политик. Арсен Аваков – политик.

– Так я же общаюсь с политиками не в рамках… Вы видели когда-нибудь какое-то политическое мероприятие, какой-то политический форум, куда бы пришел Комаровский?

– То есть вы этого опасаетесь?

– Нет, я просто прекрасно знаю, что любое мое появление в таких ситуациях будет однозначно использовано политически. Я общаюсь с Аваковым на темы красного вина. Я общаюсь с Гройсманом на темы, которые мне интересны, понимаете? И так далее. Но чтобы я обсуждал с Аваковым перспективы политические… Чтобы я пытался из этих знакомств что-то получить…

– Наши политики в той или иной мере сейчас уже ориентируется на некие парламентские выборы, возможно внеочередные, – и уже формируют себе списки. К моим коллегам обращаются, к другим людям. К вам по этому поводу обращались, и сколько раз? Не называя фамилий?

– Прямо предлагали – один раз. После прихода Зеленского. И до этого гонцы были.

– Предлагали идти в «Слуги народа», я правильно понимаю?

– Нет, я не об этом… То, что президент мне предлагал идти в «слуги народа», – да, это было. Нет, после этого уже, примерно год назад, приезжала ко мне делегация, передавала приветы от богатых людей и говорила, что они готовы финансировать мою президентскую кампанию. Да, я сказал идти в жопу.

– Насколько богатые люди?

– Умеренно богатые. Но их много было, судя по всему. Вопрос не в этом.

– Могли войти, так сказать, в консорциум.

– Речь шла не о том, чтобы я входил. Они там собирались каким-то образом. Я просто послал их в жопу. Это у меня стандартное место, куда я всех посылаю.

– Как вы это сформулировали?

– Я сказал: идите в жопу. Я нормально формулирую это.

– Весело усмехаясь?

– Совершенно конкретно… Самое интересное, что когда гонца посылаешь в жопу, он в принципе говорит: я знал, но меня послали, я должен был. Они, как правило, когда едут ко мне, знают, что я им скажу. Почему? Потому что и при Януковиче ко мне приезжали. Приезжали, приезжали, приезжали, приезжали, приезжали... И что дальше? И все посылались туда же. Вот и все. Более того: я точно знаю, что даже сейчас, когда я все равно никуда не собираюсь и ни к кому не примкнул, Офис президента выливает на меня ушаты грязи.

– Какими были последние ушаты?

– Зайдите в любой мой паблик и почитайте, что пишут боты. Стандартные дела, все такое. И это увеличивается. Их штатные птицы-говоруны позволяют себе там такую мерзость – просто не хочется комментировать. Я просто стараюсь от этого уходить. Еще раз говорю: это потому, что я никуда не иду. Я никуда не иду. Они работают на профилактику. Боятся, чтобы я, не дай бог, не решил идти.

Я не иду! Я представляю, что произойдет, если я, не дай бог, скажу, что я иду. Да упаси… Идите в задницу, ребята. Не хочу я этим вообще заниматься. Тем более ради чего? Опять-таки, что я еще знаю? Что когда я иду кому-то делать добро, меня начинают размазывать. Зачем?

– Примеры?

– Да элементарные примеры. Поймите, я все это уже рассказывал и ничего нового не скажу. Может, ваша аудитория не слышала. Когда Владимир Александрович победил, то я сразу ему сказал, что максимум, на что согласен, – это быть внештатным советником. Я реально понимаю, что ситуация в здравоохранении в стране – катастрофическая, прямо угрожающая вообще существованию Украины, являющаяся ключевым поводом для иммиграции из страны. Именно ситуация в здравоохранении. И для меня была важна такая мысль, что Володя, у которого в жизни было, по большому счету, все (деньги, свободное время, любовь миллионов людей, классный коммерческий проект) решил 5 лет этой жизни пустить коту под хвост и отдать любимой стране. Это я так воспринял для себя поход Зеленского во власть. И я решил, что если надо, то, хоть мне и за 60, я тоже готов 5 лет жизни под это отдать. И готов быть постоянно недалеко, постоянно давать советы, подсказывать. И главное, что я сразу сказал – что суть моих советов только одна: в медицине очень сложно непрофессионалу отличить — вот за этим решением медицинским стоят деньги или стоит реальная забота о людях? Когда вы говорите, что вы купили вот этот препарат для лечения коронавируса, то я могу сказать, что вы тут заработали кучу бабок, но при этом вы никому реально не поможете. И так далее. Потому что этого делать не надо. И я был уверен, что я понадоблюсь именно так. Я был морально готов. Морально. К тому, что мне придется 5 лет, пока он будет совершать вот этот труд…

– …говорить ему неприятные вещи?

– Говорить правду. Да, именно это. Просто для того, чтобы быть рядом даже тем же внештатным советником, надо для меня очень многое изменить.

– Вначале все так и было?

– Вообще никак не было. Ни одного совета по медицине у меня не спросили. Вообще ни одного. И я понял, что тут другие механизмы. Более того, я даже понял, почему они идут. Потому что как только ты отойдешь хоть чуть-чуть в сторону – а я даже и не подходил близко – тут же рядом с президентом появится (независимо от того, медицина ли это, военная сфера, безопасность или экономика) человек, которого он знает, с которым он общается. И этот человек скажет, что Комаровский – шоумен, который хочет заработать, у которого одни деньги на уме, который продался… Но поскольку он будет рядом, президент скажет: ага. Или кто-то еще. Понятно? И все. Вот так это работает.

– Не странно ли говорить про шоумена Комаровского шоумену Зеленскому? По-моему, это обречено на провал.

– Но это работает.

– Работает?

– Вы же видите, что это работает. Это же работает. Это же очевидно. Почему тому же Тодурову не предложили пост министра здравоохранения? Ну почему?

– Он довольно неоднозначный человек…

– С каких это пор Тодуров? Для кого он неоднозначный. Для кого?

– Взгляды его...

– На что?

– …не импонирует огромному количеству людей.

– На что взгляды? На медицину?

– На медицину.

– Извините. Ну опять-таки, для того чтобы возглавить… Понимаете, какая история. Не может прийти в Министерство здравоохранения человек, руководитель, который ничего в жизни не построил. Понимаете? Ты хочешь построить систему здравоохранения в стране? Построй для начала хотя бы Институт сердца или что-нибудь построй. Я ничего не построил. Я построил клинику доктора Комаровского, которая занимается просвещением родителей. То есть я действительно очень круто умею работать в информационном пространстве с ро-ди-те-ля-ми. Я знаю, что тут надо, что такое хорошо, что такое плохо, как сделать так, чтобы люди могли сами помочь своим детям. Я знаю, что может государство сделать, чтобы помочь. Знаю. Я готов этим делиться – пожалуйста. Но я не строю из себя эксперта в вопросах организации здравоохранения. А Тодуров, который знает, как все это работает, он смог во всех этих условиях институт создать очень успешный, который работает по международным протоколам, который занимается разработками научными… Он бы мог.

– Я думаю, что просто одной из претензий к Тодурову было бы то, что… у нас же, вы, наверное, понимаете, что у нас есть приблизительно пять групп, которые зарабатывают на поставках оборудования, фармацевтической продукции… С ним была бы какая-то одна группа, с которой другие воевали. Возможно, в этом плане как раз внесистемный человек, но хороший менеджер и был бы полезен.

– Возможно. Но я не хороший, лично я – не хороший менеджер. Не хороший. Я прекрасно помню, что моя максимальная административная должность, которую я занимал в своей жизни, это уровень завотделением, у которого в подчинении 60 человек.

– И вы поняли, что дальше не надо?

– И я понял, что для меня – мне надо собраться с духом, чтобы сказать санитарке, что этот пол плохо помыт и его надо перемыть. Для меня с духом надо собраться, чтобы кому-то претензии предъявлять, поэтому я для себя сразу понял, что я не буду. У меня есть два человека. Вот у меня есть старшая медсестра, которой я буду рассказывать про то, что… вот она неправильно компресс поставила, пойди проследи. Или у меня сестра-хозяйка, которая следит за санитарками – пойди, скажи. Я не могу. Вот я не могу. Для меня человека воспитывать, что-то такое – это не мое.

– Я все-таки хочу закончить разговор о Литве. Честно говоря, мне до сих пор довольно неприятно цитировать или как-то упоминать Шария, которому вы рассказывали, что там происходило. Но все же хотелось бы понять, что там делал Ахметов и говорили ли за столом, без стола о том, кто может быть будущим президентом? Упоминался ли там Владимир Кличко?

– Первое. Я вообще не понимаю, почему каждый раз, когда кто-то из журналистов или политиков произносит слово «Шарий», обязательно надо оговорить, что, мол, мне это неприятно, обязательно надо высказать свое неприятие?

– Потому что у человека такая репутация. Он же вышел сам из журналистской тусовки.

– Я все равно это не очень понимаю. Ну хорошо. Человек проводит определенную журналистскую работу, допустим, да? Может быть, хорошо или плохо, но человек это делает, допустим, да? Вы хотите его процитировать. Почему надо предварительно сказать: я, конечно… Меня это страшно просто бесит, когда обязательно, если кто-то… Я просто много таких видел… «Я, конечно, не поклонник Комаровского, но я должна сказать…». Меня это просто бесит. Ну ты не поклонник, но какая разница, если человек делает что-то?

– Если я буду идти к вам на прием, но по пути, заходя в дверь, вступлю, извините, в говно где-то на клумбе, то, придя и не имея возможности быстро вытереть, я скажу: извините, от меня немножко пахнет, я вступил в говно. Приблизительно такие соображения испытывают…

– Достаточно сложно.

– Спорно.

– Спорный вопрос.

– Мы же все спорные вещи говорим.

– Вы ж тоже меня не просили, чтобы я на этот вопрос отвечал. Тут есть моя личная ассоциация. Вы должны меня понять, меня это все аж заводит.

– Интервью – честный жанр. Я говорю одно, вы говорите другое, Таня – третье…

– Да-да. Потому что столько вот этого, когда какие-то люди… «Я, конечно, не думал, что я буду цитировать этого шоумена Комаровского, но он сказал…» Понимаете? Я просто эти образы постоянно вижу. Поэтому они мне, честно говоря, действуют на нервы. Тем не менее прямо абсолютно еще раз говорю: я вам даю абсолютно честнейшее слово, что я ничего не придумал. Володя сказал, что он посланник Виталия. И это было главное. Что я и сам, мне приятно, я приехал поздравить Савика. Все. Для меня, например, разговоры о том, что Ахметов там выбирал себе президента или нам всем – для меня это было какая-то шутка, развод. Там вообще это не поднималось.

– К этому всегда надо быть готовым. У нас общество любит конспирологию.

– Я всю жизнь был к этому не готов.

– О чем вы сейчас и говорите.

– Да. Это раз. Второе. Здравствуйте, Ринат Леонидович. Что ж мы там обсуждали?.. С Ринат Леонидовичем нельзя поговорить больше 5 минут, чтоб не вспомнили про «Шахтер». Это однозначно.

– Просто, думаю, многие не умеют с ним говорить, поэтому – о чем? Ага. Про «Шахтер». Это как про погоду с англичанами.

– Нет. На самом деле у меня создалось впечатление – опять-таки, еще раз говорю, что я видел Ахметова в жизни два раза и оба раза имел возможность 5 минут с ним пообщаться, может, даже 10, не тет-а-тет, рядом еще кто-то был, но мы участвовали в каком-то обсуждении, – и я почему-то понял, что на самом деле, что если вы не интересны Ахметову, вы не найдете…

– Он начнет говорить с вами про «Шахтер»…

– Да. Наверное, так. А если представляете что-то из себя и Ахметову что-то из того, что вы делаете, может быть интересно… При первой встрече, например, мне Ринат Леонидович говорил, что он посмотрел наше с Гордоном и обсуждал это интервью. Я даже не помню сейчас, какое…. Но, собственно говоря, это было абсолютно интеллигентно, доброжелательно и так далее. Упоминание… Опять-таки, я тоже об этом говорил, упоминания какие-то об Офисе президента Зеленского и так далее были в том ключе исключительно, что это было с юмором рассказано: мол, «меня все время обвиняют (я цитирую примерно), что я тут определяю политику канала. Но дело в том, что о том, какая политика у канала, я узнаю утром в субботу, когда мне звонят по итогам того, что вчера наговорили у Шустера. Поэтому последняя моя политика канала привела к тому, что всем деньги вернули за «зеленку», а мне не вернули. То есть любовь к Шустеру, обошлась мне в энное количество долларов». Вот примерно в таком ключе. Но это все. И опять-таки я вам хочу сказать, что Ринат Леонидович появился, но не сразу. Не в начале этого всего банкета. И в разгар там караоке и всяких оргий он уже исчез. Собственно, вот и все.

– С Владимиром Кличко или без?

– Вот этого я вам сказать не могу, правда. У нас там образовалась харьковская мафия местная: я, Бацман, Аваков – у нас были свои терки с винницкой мафией, возглавляемой Гройсманом. Мы там выясняли отношения, общались. Нам было хорошо. И причем, еще раз говорю, это был вообще внеполитический диалог. Потому что это реально был отдых. Причем это уже был второй день. Потому что там у нас было два вечера таких вот, причем день рождения официально был на второй. А поскольку в первый вечер мы засиделись до часу ночи, то в 00:00 мы вошли уже в день рождения… Я узнал, как поют наши политики. Оказалось, неплохо. Там под караоке выступали.

– А по вашим ощущениям все те люди, которые собрались там, – Гордон, Бацман, Аваков, Гройсман – они могут однажды объединиться в одну партию и пойти, например, на парламентские выборы? В рамках дискуссии винницкой и харьковских мафий?

– Объединяет ли на нынешнем этапе их большее, чем разъединяет, чтобы они объединились в партию?

– Смотрите. Я вообще считаю, что, наверное, надо… то, что они называют «красными линиями», а я бы называл это какой-то конкретикой… Вокруг чего объединяться? Что есть механизм объединения? И я боюсь, что когда я буду говорить о механизме объединения, то это будут вообще вещи, которые, может быть, огромному количеству людей не интересны. Когда у тебя за спиной миллиарды, политическая сила, сеть ячеек, твои люди, твои смотрящие... Я же вообще другими категориями живу в этой жизни, вы понимаете? Наверное, там есть какие-то алгоритмы, механизмы и так далее. Перетекание зон влияния, поделить деньги. Тебе – эта таможня, мне – та таможня. Тебе вот тот пост, мне – вот этот. Я же вообще за пределами.

Когда я попытаюсь обсуждать темы объединения, у меня же будут другие критерии. Что для вас смысл политики? Для меня – есть ли у нас какая-то идея национальная. Национальна идея, она имеет отношение к национальности? Если ваша национальная идея привязана к определенной национальности, мне с вами не по пути. Это моя позиция. Понимаете? Я считаю, опять-таки, это мое мнение, — я не эксперт, я не политолог, это просто чисто человеческая моя позиция, — я считаю, что Украина, которая находится на пересечении всех торговых путей Европы и России, с учетом ее уникальных газовых хранилищ, расположения, ее черноземов, она наоборот усилится, ее цена многократно возрастет, когда она будет сама по себе и не будет принадлежать ни к какому лагерю, активно сотрудничая со всеми.

Более того: постоянные манипуляции на тему «ах, вы с нами не дружите, мы пойдем туда», работающие в обоих направлениях, будут, наоборот, поднимать нашу экономику, работать на нас. И наш нейтралитет или нейтральность, по крайней мере, для меня главное, чтобы было хорошо Украине. Для меня это первично. Все. Я бы 150 раз подумал — что бы ни делал батька — понимаете, я бы думал не о белорусах. Я бы думал о наших. О наших. Что мы можем иметь с этого? Мы можем иметь неприятности. Мы можем иметь доходы. Я бы думал о жителях Украины. Когда у вас ситуация, как в Исландии или Норвегии… Исландцы, у них сейчас проблема сумасшедшая: у них Пенсионный фонд в 2 раза больше ВВП. Вот у них проблема, блин, я их понимаю. А у них по Конституции Пенсионный фонд может вкладываться только внутри страны. И у них страшная проблема – надо менять Конституцию или законы, чтобы можно было потратить деньги или вложить во что-то за пределами Исландии. Вы понимаете? Вот когда у нас станет такая тема, что надо срочно решить, куда нам девать лишние деньги, которые мы освоить не можем просто, вот тогда я буду принципиальным и скажу: с вами я торговать не буду, с вами я дружить не буду, к вам мои самолеты летать не буду. Вот тогда я буду принципиальным. Еще раз говорю: вот это моя политика, которая, судя по всему, к политике не имеет никакого отношения.

– И реализована не будет, да?

– И реализована поэтому не будет. И поэтому если бы мне сказали, например: иди к нам в политическую силу, стань рядом с нами, я бы спросил, теперь я бы уже спросил… просто мне это проговорили примерно так, что мы нейтральные, нет войны, государство не лезет в языки и так далее, и так далее. Мне это проговорили.

– В 2019-м?

– Да. А выяснилось, что все то же самое, что было, так и осталось. Только хуже. Проголосовали же уже при этом президенте.

– Так вы теперь даже другу Гордону не поверите, если он вас будет звать к себе?

– Куда «к себе»?

– В партию, например.

– В партию – нет, конечно. Нет. Опять-таки, поскольку у меня с другом Гордоном есть серьезные противоречия, понимаете? Противоречия. Но еще раз говорю, это не мешает нам – я его на рыбалку, может, и не возьму, чтобы он мне не портил настроение на рыбалке, понятно, да – но пообщаться с ним очень даже интересно! Почему? Я на нем, может быть, оттачиваю искусство дискуссии, пытаюсь придумывать аргументы, которые дойдут.

– Возможно, учитесь чему-то?

– И учусь, конечно. Да – как отстаивать свою точку зрения без оскорблений. И как относиться – это то, чего я никогда не научусь у него, – как относиться к хейту вот так, как это делает он. Понимаете?

– Да, я понимаю.

– Для меня это просто настолько…

– У вас сердце колотится. Не получается спокойно?

– Я не могу. Я сейчас, когда сталкиваюсь с таким количеством оскорблений, когда профессиональные мерзавцы – именно профессиональные мерзавцы, на которых клеймо ставить негде, – пытаются рассказывать мне, что я кому-то продался..

– Это неизбежно, если у вас – сколько вы сказали, 9 миллионов?

– 9,5 в «Инстаграме» и 3,2 в «Ютубе».

– Не без легкого самодовольства, но скорее с гордостью сказали. Значит, будет сколько друзей, много будет и врагов и хейтеров.

– Да просто понимаете, в чем прикол? Что я ни одной копейки не потратил на рекламу в социальных сетях. Понимаете? То есть все мои 9,5 миллиона – это не те, которые пришли через какие-то там марафоны, розыгрыш призов всем, кто подпишется… Нет. Это люди, которые подписались, потому что им это интересно и надо. Раз. Я получаю в день – в день! – 200 предложений о рекламе. В день. 200 предложений о рекламе.

– И что? Сидите, выбираете?

– Нет. Из 200, как правило, срабатывает 1 в неделю.

– Что рекламируете?

– 200 умножить на 7.

– 200 умножить на 7 – 1400. Одно из 1400.

– Да.

– По поводу которого вы чувствуете, что это мое?...

– Я чувствую — я это буду принимать сам. Или я это себе куплю в дом. Опять-таки, смотрите: я никогда не могу позволить себе прорекламировать какую-то клинику, какого-то специалиста. Почему? Потому что, прорекламировав клинику или специалиста, ты берешь на себя ответственность за все эти глупости, которые может сделать другой человек.

– А от противного: если видите кого-то из украинских селебритиз, как они рекламируют какую-то сомнительную технологию медицинскую, можете им позвонить и сказать, мол, что ты делаешь?

– Позвонить – если это мой хороший человек, могу.

– Сказать: не лезь.

– Да, могу, конечно. Могу. И я, например, могу вам сказать, был такой у меня, например, по этому поводу очень интересный разговор с Игорем Петровичем, со Смешко. Потому что очень многие непрофессионалы не понимают разницу, например, между марихуаной и медицинской марихуаной. Это все равно, что обсуждать, условно говоря, пирамидол (препарат в ампулах для обезболивания) и опий, который вы будете в вену ширять. Это разные вещи. Точно так же марихуана и медицинская марихуана.

– А он все свел воедино?

– Он просто давал интервью, и я понял по его ответам, что он не до конца ориентируется. Мы с ним разговаривали, он принял позицию, все. Но это нормально. Я считаю, что это совершенно нормально, и поскольку это близкий мне человек, который мне очень симпатичен и все такое, то я, естественно… И мне это очень нравится, когда люди готовы служить, готовы меняться. Я был уверен, что это надо и президенту.

– Как вы отреагировали на то, что парламент все-таки не смог проголосовать закон о медицинском каннабисе?

– Нормально. Потому что он не нужен.

– То есть вы на позиции Юлии Владимировны, что того, что это урегулировано постановлением Кабмина, достаточно?

– В чем проблема с медицинским каннабисом? Поймите, еще раз говорю. Есть, условно говоря, сироп, в состав которого входят каннабиоиды, препараты из каннабиса. Вот сироп. Этот сироп может быть зарегистрирован. У нас есть агентство по лекарственным средствам. Он зарегистрирован. Врачи могут это выписывать. Что вы еще хотите? Разрешения засеять страну коноплей? Да ради бога, это хорошо, на наших черноземах она будет прекрасно расти. Только давайте сначала коррупцию победим, с таможней решим вопросы. Тогда я буду «за». Сделаем полицейского, который будет получать минимум две тысячи евро в месяц, чтобы он не покупался. Тогда я буду «за». И все. У нас же нет закона о медицинском опиуме. Нету же такого закона специального? Может, вы в курсе, но я не слышал. Мы можем выращивать мак в стране и делать из него опиумный сироп? Кто-то же это делает? Давайте и мы делать. То есть мы уже ухитряемся продавать препараты на основе морфия. Морфий мы же продаем в ампулах, в каплях. Для этого нам же не нужен закон о медицинском опиуме? О медицинском этаноле давайте примем закон, давайте, что тут плохого? Но он вроде и так есть, у нас спирт медицинский продается. Зачем нам специальный закон? Поэтому в таких ситуациях нужна общественная дискуссия, чтобы было все понятно, кто что хочет, для чего оно нужно. Нам говорят, что от того, что мы засеем страну коноплей, у нас в стране будут дешевые препараты.

– Общественная дискуссия, если она состоит из мнений людей, которые не разбираются в вопросе, то пользы от такой общественной дискуссии, не только по опиумным делам, а в общем, в целом, – просто не будет.

– Просто если около вас сидел бы человек, который нуждается в таком препарате, – очевидно, что мы с Женей не нуждаемся в таких препаратах  и не можем быстро вспомнить названия, которые знает мама ребенка с раком, вынужденная завозить их нелегально в Украину из-за границы…

– Да это безумие. Это можно решить за один день. Я об этом рассказывал, сколько я публично говорил о том, что первое, что надо сделать президенту, если это не в состоянии сделать они сами, – в рамках того же Совета национальной безопасности завтра же рассмотреть вопрос о доступе больных к наркотикосодержащим средствам, обезболивающим средствам. Для этого что надо? Для этого надо посадить за один стол министра юстиции, министра внутренних дел, министра здравоохранения и министра культуры или информполитики. Принять решение. Понять, где мешает это все. Почему врач – теоретически, вот я врач, у меня есть диплом. У меня есть лицензия от государства осуществлять лечебную деятельность. Все. Если государство мне доверяет как врачу, то я могу легально выписать рецепт, но он обязательно оставит электронный след. Все. Не просто сказать: на бумажку, пойди купи себе опиум. Нет. А рецепт. И это отслеживается – вот и все, что вам надо. Есть препараты, они зарегистрированы в какой-то стране, у них есть доказательная база. Их завезли, зарегистрировали, дали врачам право их назначать. Это решается за неделю. За неделю. Доброй воли нет. Если б меня президент спросил, как это решить, я бы ему объяснил. Более того – я бы встретился, если бы мне сказали, что ты должен президенту рассказать, что делать. Я бы собрался, у нас есть общество, у нас есть организации, например общество «Стоп, боль!», которые занимаются профессионально этим всем. Я бы встретился с ними, узнал бы все. Я бы поехал к врачам, которые работают в онкодиспансере. Они бы мне рассказали, через что надо пройти врачу, чтобы назначить лекарство. И я бы сформулировал, за неделю я бы был готов и дал бы врачу или человеку, который принимает решение, четко план. Это позорище – позорище, понимаете, когда онкобольные выпрашивают наркотики, прекратилось бы давным-давно. И у нас были шансы сделать это раньше. Но это никому не надо. А это намного актуальнее, чем многие вещи, которые рассматривает СНБО. Это наши люди, которым плохо сегодня, и это мне болит. У меня и мама, и папа умерли от онкологии. Это меня ждет потенциально. Я не хочу ехать в Турцию, чтобы мне морфиновую помпу там ставили. Я в Финляндии снимал проект. Мы там три недели жили. У меня возникла идея такого цикла, он назывался бы «Детский мир с доктором Комаровским». Такой проект телевизионный, мы его планировали. Мы снимаем страну через отношение к детям. Такое тревел-шоу, только мы приезжаем в страну и рассказываем, как в этой стране живется детям. Особенности медицины, бабушки, педагогика, дети и папы и так далее. Самое удивительное, что все украинский каналы сказали, что им это не надо. Все. 100%

– Удивляюсь. Потому что у вас много детского в подаче. По-моему, зашло бы великолепно.

– Все 100% украинских каналов сказали, что им не надо. И, как это ни парадоксально, 100% первых кнопок российских сказали, что надо. Это был 2012-й или 2013 год. Но все российские каналы стали мне рассказывать, в какую страну я должен ехать и о чем говорить. Поэтому я их послал нафиг всех и решил, что мы просто для себя снимем типа пилот. Я взял Пашу Овечкина – это мой режиссер, который снимал «Школу доктора Комаровского» все время. Неплохих ребят. Мы поехали туда. Три недели были в Финляндии, объездили, все такое. В частности, мы были там в музее медицины. Там была морфиновая помпа 1964 года. Вы представляете, что такое морфиновая помпа?

– С трудом…

– Вот смотрите. Допустим, у человека рак. У него сильно болит. Его надо часто колоть. Часто делать уколы морфия. Поэтому что делают? Такая коробочка. В ней морфий. Коробочка фиксируется на тебе. Идет трубочка в вену. Болит – нажал кнопочку. Нажал кнопочку. Нажал кнопочку. И все. Сильнее болит – чаще. Там сам регулируешь свою боль. И человек умирает, естественно, все равно он должен умереть в течение месяца. Но эта морфиновая помпа позволяет ему умереть с улыбкой на лице. Вы понимаете? Это появилось в Финляндии в 1964 году. В Украине этого нет до сих пор. У меня мама умирала с морфиновой помпой. В Германии. По крайней мере, она мне говорила: все время хочется спать, но ничего не болит. И я представлял себе с ужасом, что бы было, если бы она не уехала в Германию. Эта картина моей умирающей мамы стоит у меня перед глазами до сих пор.

Они пытаются заниматься херней с этой марихуаной, с этими всеми разговорами. Они не людям хотят помочь. У них на уме только бабки заработать. Пыль в глаза пустить. У всех: и кто за, и кто против. Потому что если бы они хотели реально помочь людям, они бы уже давным-давно помогли. Но реальная ситуация такая, что любой школьник – любой школьник! – может купить наркотик. А пенсионер не может. Причем он не знает, где потом эти закладки доставать и так далее. Вот и все. Я сколько раз ко всем людям обращаюсь в этой стране и говорю: ребята, это статистика. 33% из вас, всех нас, кто находится в этой помойке, – 33% умрет от рака. Это статистика. Понимаете? И с вероятностью 50% это будет рак, который сильно болит. И вам это понадобится. Вам. Поэтому во всем мире обсуждается такая тема. Не только качество жизни, но и качество смерти. И качество смерти – один из признаков цивилизованной страны. Где, чтобы человек ушел без унижений, без мокрых простыней обкаканных и страшной боли, чтобы были достоинство человеческое, на это надо обращать внимание.

– Это ж со времен Советского Союза тянется – неуважение к человеку.

– Я был уверен, что это должно измениться, а ничего не произошло. Понимаете? Вообще ничего. Ноль. Я бы даже сказал – минус. Минус. Еще раз представьте себе просто ситуацию. Вот смотрите. Просто банальная ситуация. Вы – заведующий ковидным отделением. И вы назначаете препарат ремдесивир, флакон которого стоит 100 долларов. А его надо 5 флаконов минимум 5 дней подряд. Но ремдесивира нет. Государство его не закупило. Вы его назначаете. Его покупают в соседней аптеке. При этом, естественно, продавец в этой аптеке заработает на наценке. То есть условно он стоит 100 долларов, в аптеке его продадут за 130. 15% останется в аптеке, 15% получите вы. То есть с каждого. Вы абсолютно честный человек, вы говорите пациенту, что ему надо реально, да? Он это получает. Но серьезно это капает в ваш карман. И вдруг государство закупает ремдесивир. Вы радуетесь?

– Лично я – да. А те, кто сидит на этих потоках, – нет.

– Что надо сделать? Надо сделать, чтобы ремдесивир как можно быстрее кончился. То есть его будут назначать всем, кому он нужен и кому он не нужен, чтобы он как можно быстрее кончился. Почему?

– Чтобы придумать другой препарат?

– Чтобы с чистой совестью потом можно было назначать ремдесивир, за которым надо пойти в аптеку. Вот травмопункт. Трав-мо-пункт, куда вас привезли с поломанной ногой. Вам нужно рентген, вам нужен гипс, вам нужен бинт. Пленки для рентген-аппарата нет, бинта нет, гипса нет. Но они вот рядом. Все, нормально. Это нормально. Вот так выстроено, сейчас такая модель. Понимаете, вот такая. Вы приехали, вы купили рентген-пленку, гипс, мел. Вам оказали помощь. Вы еще, может быть, доктору спасибо сказали. Даже если вы не скажете, то 10 поломанных ног уже позволяет за ночь получить свой процент. А теперь представьте себе травмопункт, врач с зарплатой 6 тысяч гривен, и в нем все есть… Послушайте. Просто люди, которые сидят, может быть, в комитете здравоохранения, они всего этого не понимают...

– Или понимают, но у них есть другие мотивы...

– Возможно, не знаю.

– А чего больше? Не понимают или специально?

– Поймите, я точно знаю, что и как это решать. Понимаете? Точно.

– Закончилась неделя, и со следующей наш парламент идет на еще одни каникулы из-за того, что у них карантин. Там 25 больных народных депутатов. Ясно, что у многих избирателей реакция такая – не успели они выйти из одного отпуска, пошли в другой. Как врач скажите, это правильное решение — уйти на карантин при таком количестве больных?

– Я вам скажу так… Я, кстати, вчера Гордону об этом говорил. Я повторюсь просто. У нас в Украине очень специфическая ситуация. Мы резко занизили реальную картину количества людей, которые заболели. Потому что у нас бесплатных тестов практически нет. Люди все тесты покупают. Это проклятые американцы там рассказывают, что вот дополнительно Конгресс проголосовал выделить еще 10 миллиардов на тестирование. Потому что им это было важно знать. Правда. Поэтому, тот факт, что у нас официально диагноз коронавирус поставлен 4 миллионам человек, это надо умножить на 4-5. Ну вот я смотрю на свое окружение, где болели все – все, кого я знал, у всех был коронавирус на сегодня. При этом буквально один или двое только попали в какую-то официальную статистику. А все остальные – да, я болел, ну какой тест? Все было и так, симптоматика, вот у нас на работе заболел человек коронавирусом, мы все заболели от него. То есть я реально понимаю, что у нас официально заболело 4 миллиона человек, а реально заболело 16 миллионов человек, а может быть и 20. Кроме этого, в стране полностью вакцинировано 14 миллионов человек.

То есть я исхожу из того, что на сегодня найти человека без антител в Украине очень-очень сложно. У каждого человека в той или иной степени иммунная защита от коронавируса есть – либо по болезни, либо по вакцинации, либо и то, и другое. С учетом того, как распространяется «омикрон», любые попытки дистанцироваться, разделить людей не сработают. Потому что это практически, я приводил этот пример, по заразности примерно уровень кори. То есть если кто-то зашел в Раду, то все контактировали. Заболеешь или не заболеешь – зависит только от того, какой у тебя местный иммунитет и сколько у тебя антител.

Да, поскольку у всех уже либо благодаря вакцинации, либо благодаря болезни хоть какая-то защита есть, то Т-клеточный иммунитет, который намного надежнее, чем антитела, скорее всего, большинство заболевших убережет от тяжелой формы. И «омикрон» в целом пройдет легче. Не потому, что он значительно легче. Нет. А именно потому, что уже у всех есть антитела. Если тяжело заболеет один из тысячи, а заболеют миллионы, то все равно будет очень плохо. Тем не менее я считаю, что депутаты из группы риска могли бы работать и онлайн. Остальные могли продолжать работать.

Но есть же еще нюанс. Есть еще один фактор защиты, на который я постоянно обращаю внимание, и в пустоту. Это фактор вентиляции, воздухообмена. Я сколько уже всем, кто был у меня в кабинете, показываю: ребята, вот смотрите, вот это прибор. Он стоит 100 долларов. Называется датчик СО2. Концентрация углекислоты в воздухе отражает потенциально, есть в комнате вентиляция или нет. Если он в норме, значит, это прекрасная вентиляция и практически невозможно, чтобы в воздухе была инфицирующая доза.

– Мы вам тут можем сказать с Таней, как много лет работавшие в парламенте, что там очень плохо с вентиляцией в сессионном зале Верховной Рады.

– А я же вам что говорю… Я же о том, что они принимают дурные решения, потому что у них избыток углекислоты и они хотят спать. Я об этом рассказываю уже больше двух лет. Я говорю: ребята, у них отравление СО2, они не могут работать, посмотрите, они же все спят. Там избыток углекислоты. И никто из вас – у вас есть друзья, которые ходят в Раду? Вы ходите. Вот что вы должны сделать. Я рассказываю, что вы должны сделать. Вы на Розетке – мы рекламируем Розетку – купите прибор, который называется датчик СО2. Он стоит на сегодня где-то 2400 гривен. Он не только показывает СО2, он еще показывает влажность и температуру. Неважно. Вы поставите его на балконе в Раде. И вы сидите и измеряете. И когда покажете, что там уровень СО2 превышает в два раза норму, это будет вам бомба. Вы покажете, что люди, которые тут сидят, не могут принимать нормальные решения. Потому что избыток СО2 влияет на когнитивные способности. Не позволяет думать головой, принимать логические решения, вызывает агрессию. Там надо… Они ж пошли отдыхать по домам. Так за это время надо быстренько потратить деньги народные на вентиляцию.

Я все время об этом говорю: смотрите, друзья мои. Вот фитнес-зал. Можно ему работать или нельзя? Можно. Но при условии, что там нормальная вентиляция. Вот вам ресторан. Ему можно работать, если там нормальная вентиляция. Все, что надо сделать, – чтоб в любом офисе, в любом торговом центре, везде, был датчик СО2. Он стоит сегодня, еще раз говорю, 100 долларов. Но. Если бы государство на эту тему задумалось – а я начал об этом активно говорить, я написал об этом в апреле 2020 года. В апреле 2020-го! Уже 2022-й. О том, как это влияет на распространение вируса. О том, что вентиляция и вакцинация – вот всего два способа профилактики. Других нет. Вот у меня сегодня будет программа «Итоги месяца с доктором Комаровским». Сегодня. Я буду в футболке с вентилятором. В общем, я об этом рассказываю каждый день, еще раз говорю, уже больше года. И государство могло бы сделать сейчас что? Построить заводик, который бы делал эти самые датчики СО2. Обязать все присутственные места – школы, рестораны, фитнес-залы, магазины: вы можете работать только тогда, когда у вас нормальная вентиляция. Вложить кучу денег. Более того: принять закон, отмыть кучу бабок – вы ж понимаете, все ж пойдут покупать, установить на них цену свою. Мы ж еще и заработать на этом хорошо б могли. У них даже на это мозгов не хватает, вы понимаете? Даже на это.

– Вы даже о коррупционерах готовы позаботиться, чтобы была вентиляция?

– Я готов, лишь бы толк был – это же реально риск уменьшает. Потому что есть такое понятие, как взаимосвязь тяжести болезни и дозы вируса. Коронавирус – дозозависимое заболевание. То есть если вы вдохнули тысячу вирусов, у вас легкая болезнь. А если 10 тысяч – тяжелая. И вентиляцией вы реально уменьшаете тяжесть заболевания.

– У меня такой вопрос. На днях общался по поводу вакцинации с шефом эстонской полиции. Заговорили про вакцинацию в наших странах. Мне, честно говоря, было стыдновато. Потому что в Эстонии – я посмотрел утром на статистику — полную вакцинацию прошли 62,2%. В Украине, где с выбором вакцин вроде бы все в порядке, – 33%. Чего тут больше, на ваш взгляд: недисциплинированности, проигранной государством информационной кампании или этого инфантилизма населения пополам с верой во всевозможную конспирологию? Чего больше?

– Наверное, все-таки я не склонен прямо все… Скорее, для меня проблема населения на первом месте. Я как человек, который постоянно работает с интеллектуальным уровнем населения, считаю, что, к сожалению, уровень образования очень низкий. Уверенность, что о тебе кто-то должен заботиться, очень высока. Все же что-то ждут, какого-то доброго дядю, который будет заботиться о тебе. Причем, еще раз говорю, когда это касается водки, никого не волнует качество препарата. «Скажите мне, что там внутри, я хочу разбираться, дайте мне гарантию, что все будет нормально…». При водке почему-то такая логика не работает. А при вакцине работает…

– А вы, когда пытаетесь до этих людей достучаться, плохо образованных, верящих в конспирологию, верящих в какие-то странные сказки и средневековое происхождение, как вы с ними ведете разговор?

– Вы должны понимать еще один нюанс. Это по поводу того, как Комаровский продался. Каждый раз, когда я пытаюсь обращаться к людям по поводу вакцинации, вы должны четко понимать, что те, кто верят Комаровскому, те, кто учат детей по книгам, которые учатся сами по книгам Комаровского, они все давным-давно знают. Я в этой каше с 1996 года. Первая моя книга для родителей вышла в 1996 году. Мой сайт появился в 1998-м. То есть я публично призываю людей вакцинироваться всю свою жизнь, поскольку я начал, впервые появился на телевизоре – вдумайтесь! – в 1991 году, будучи заведующим дифтерийным отделением, с призывом: ребята, у нас вспышка дифтерии, нам нужно срочно привиться.

– А дальше обнаружили, что вам народ верит, и пошло-поехало?

– А дальше обнаружилось, нет, не народ верит. А дальше обнаружилось, что у меня очень хорошо получается коммуницировать.

– Это я и имею в виду.

– Нет, тут не вопрос веры на самом деле. Это то, чему я учу очень часто тех, кто ко мне обращается, кто хочется учиться. Например, вся беда в том, что когда адвокат или юрист читает лекцию неюристам, вы знаете, о ком он думает? О своих коллегах-юристах, которые потом скажут: что ты им рассказывал? Это ж все неправда. Когда, условно говоря, фотограф проводит курсы по искусству фотографии, то он о каждой фотографии думает: что скажут мои коллеги об этой картинке. Когда врач читает лекцию родителям, он думает о том, что коллеги скажут про его лекцию. Тебе надо забыть про коллег. У тебя есть цель – научить людей. Опустись до их уровня. Не надо думать, что чем больше умных слов ты скажешь, тем к тебе будут внимательнее. Нет, если человек будет тебя понимать, тогда он тебе будет доверять. Чем ты будешь ему непонятнее, тем меньше толк. Я лучше всех умею коммуницировать. Я не произношу умные слова. Я под конкретную аудиторию знаю, какие должны быть эмоции. У меня есть конкретная цель. Эта цель не финансовая.

– Что вас очень роднит с политиками, на самом деле, которые тоже очень.

– Нет.

– Просто методология та же самая. Они тоже всегда знают, к кому они обращаются.

– Да, но у меня цели вообще иные. У меня цель не власть и не деньги. Я иногда сам себе кажусь каким-то больным на голову Дон Кихотом, понимаете, который мог бы на самом деле зарабатывать много. Вы поймите, на сегодня можно просто не выходить из дома, а делать три онлайн-консультации в день. И я заработаю себе на жизнь. Понимаете? Все. Мне ничего не надо. К чему, собственно говоря, вся вот эта каша? Все, кто понимает, что такое Комаровский, они все за вакцинацию. Каждый раз, когда я публично записываю очередной ролик в поддержку вакцинации, я имею отписку от всех социальных сетей, несколько тысяч человек.

– С торжественным объявлением об этом: отписываюсь, мол.

– Правда, хочу вам сказать, мы специально анализировали, что из тех, кто написал «отписываюсь», отписывается менее 1%. Оно ж видно хорошо. Это ж очень несложная статистика.

– Врунишки…

– Да. врунишки. Да, во-вторых, половина из тех, кто пишет «отписываюсь», вообще не подписаны. Это тоже вариант. Люди просто пришли по рекомендации «Ютуба» посмотреть, но они не подписаны. А они уже отписываются, неподписавшиеся. То есть я с этого ничего не имею. Кроме хейта, потока оскорблений. Но я могу сказать одно: что если из тысячи человек один меня послушает, значит, я что-то хорошее в этой жизни сделал. Ничего не желая взамен от вас. Ничего мне не надо. Идите в жопу, ребята.

Просто, понимаете, какая ситуация? Банальные, казалось бы, вещи. 50% семей не выдерживают испытание первым ребенком. 50% разводятся. Это статистика. 50%. А еще примерно процентов 30 – они просто перестают любить друг друга. Ребенок хотение мамы и папы любить друг друга убивает. Потому что меняется все. Меняется либидо. Меняется запах. Меняется образ жизни. Меняется все. Я знаю, как родить ребенка и женщине перестать работать мамой всю оставшуюся жизнь, а остаться женщиной. Я знаю, какие ошибки вы совершите. Я знаю, как вы заставите папу чувствовать себя никому не нужным, выгоните его в соседнюю комнату, превратитесь в зомби, которая, блин, за собой не смотрит, которая мечтает только о том, чтобы выспаться. Я это знаю. Я все ваши ошибки знаю. Я хочу научить вас пониманию, что семья с ребенком здоровым и управляемым – заметьте, здоровым и управляемым – она укрепляет любовь. Она позволяет вам путешествовать. Она заставляет вас радоваться жизни. Вам не нужны никакие бабушки и дедушки. Просто в двадцать первом веке, когда у вас есть и стиральная машина-автомат, и подгузники, и возможности путешествовать, и детское автомобильное кресло, и одноразовая посуда, и все-все-все-все, что у вас есть сейчас. И современная обувь, и классная одежда непромокаемая с возможностью для занятия спортом в любое время в любую погоду. В это время превращать свое родительство в подвиг – это дебилизм. Просто потому, что вы не знаете. И я хочу вас этому научить. А вам оно не надо. Понимаете? Вам оно не надо. Хотя я на вас ничего не пытаюсь заработать.

– Заслушался. Но приходится возвращаться к своим вопросам.

– Так это же ответ на ваш вопрос на самом деле.

– Понимаю.

– Поэтому я утверждаю, что если люди не готовы даже взять инструмент, как сохранить собственное счастье, как женщине стать мамой и не перестать быть женщиной, как сохранить мужика, который будет вокруг тебя ходить и облизываться… Они не хотят даже это взять. Неправильно говорить, что в прививках виновато государство.

– Вопрос актуальный. Многие мои знакомые, дважды вакцинировавшиеся минувшим летом, идут сейчас делать бустерные дозы без всяких предварительных тестов...

– А зачем они нужны?

– …и консультаций с семейным врачом. Я читал просто дискуссию на эту тему. Это нормальная практика и нормально ли, что у нас вакцинируются с симптомами простуды, оставляя это в принципе в рамках ответственности самого пациента, иногда, прямо скажем, недалекого в этих вопросах?

– Это международная практика. Если вам такого достаточно. Так делают везде. Так в Америке, так в Британии, так везде. Наличие умеренных катаральных симптомов без высокой лихорадки – это не повод откладывать вакцинацию. Количество ваших антител не имеет никакого значения.

– Эти 33%, которые у нас жалкие по сравнению с другими странами, полностью вакцинированных. Как этот показатель серьезно повысить? Кнутом или пряником?

– Очень просто. Я для себя видел только очень понятный… у меня есть на сайте просто прямой ответ на этот вопрос. Это интервью с доктором из Израиля, с которым мы обсуждаем тему, как пропаганда в Израиле устроена А никак. Ее нет, пропаганды. Почему? Потому что к кому люди идут, с кем люди советуются? Со своим семейным врачом. Не может быть, чтобы семейный врач был против прививки. Если семейный врач за прививку, то, естественно, он и вам скажет. И вы будете прививаться, и он сам привьется. Но вопрос даже в другом. Представьте себе: вы ежегодно платите определенную сумму за страховку. Медицинскую страховку. Вы знаете, что вы платите медицинской компании 100 долларов в месяц. Но компания сообщает: в протоколе вакцинация. Не хотите прививаться – не вопрос, только с вас 200 долларов в месяц. Все. Никаких проблем. Хотите – не прививайтесь. Но понятно, что если вы заболеете, мы же должны будем вкладывать деньги, чтобы вас лечить. Надо аккумулировать какой-то фонд, поэтому, пожалуйста, платите больше и не прививайтесь.

– Правы ли те, кто в целом обещает постепенное размывание первоначальных версий ковида более заразным, но менее опасным «омикроном» и дальнейшим рассасыванием опасности или же не за горами более серьезное испытание вирусом нас ожидает?

– На самом деле, скорее всего, речь идет о том, что каждый новый коронавирус приводит к тому, что уровень антител в популяции растет. Может быть, они по отношению к следующему вирусу не будут идеально нейтрализующими. Но они все равно будут профилактировать серьезные случаи. Плюс вакцинация. Поэтому, скорее всего, наша перспектива, как с корью – сегодня на Земле или там в 1960-70 году на Земле не было человека, у которого нет антител к кори, например. Сейчас у всех есть антитела к кори, все в детстве ею переболели. Вот так на сегодня мы приходим постепенно к ситуации, когда на Земле нет людей, у которых нет антител к коронавирусу. Человечество через это прошло. Вакцинация очень сильно помогла ускорить процесс накопления в популяции антител. И поэтому на сегодня мы можем констатировать, что у нас просто будут эпизодические вспышки, когда будет приходить сильно мутировавший вирус, и на этом все. Скорее всего, к концу 2022 года мы должны выйти от фазы пандемии на фазу эндемических подъемов. Локальных.

Все. Скорее всего, так и будет. И главное, что скорее всего, будут все время доминировать из вариантов вируса те, которые будут отличаться максимально высокой заразностью, вытесняя все остальные. Как это происходит сейчас с «омикроном». А в таких условиях, когда никакие стандартные противоэпидемические мероприятия срабатывать не будут, поэтому нет смысла просто закрывать страны, потому что то, что весь мир узнал в начале декабря, что в Африке есть «омикрон», это же ни на что не повлияло. Неудивительно, что ВОЗ торжественно рекомендует всем странам прекратить это все. Прекратить ограничивать путешествия, потому что это никак не влияет. Да, у нас остается Китай с их лозунгом ковид free, где ни одного случая никогда нигде. С Гонконгом, который уничтожает хомяков, знаете, наверное, об этой истории. Это остается. Скорее всего, сейчас Олимпиада принесет «омикрон» по-любому в Китай, и мы посмотрим.

– Уже там он фиксируется.

– Скорее всего, Олимпиада нужна для того, чтобы вернуть Китай в лоно стандартных всемирных эпидемических мероприятий. Сейчас по-любому мы заносим кучу «омикрона» в Китай, естественно, никакие даже их меры его не остановят. Это рванет. Но прелесть «омикрона» в том, что очень острая ситуация – вжжжжих, все кругом, понимаете, бац! И через две недели все затихло.

– Так и представляю себе заголовок новости: «Доктор Комаровский о прелестях «омикрона»…"

– Знаете, «омикрон» это классическое лучше…

– Меньшее из зол.

– Нет. Помните: лучше ужасный конец, чем ужас без конца? Ну вот это примерно вариант ужасного конца существующего эпидемического режима, скорее всего. Но за это придется заплатить. Китаю, возможно, миллионами жизней.

– Мы начинали с войны, войной и закончим. Думаю, вы тоже по своему «Фейсбуку» видите, что очень много тревожности такой  у людей…

– У меня нет «Фейсбука». Я объясню сейчас. После «рыбалки с Путиным» я ненавижу «Фейсбук». Ненавижу. Просто ненавижу.

– Но он существует. И люди там тревожатся. Они то собирают, то разбирают тревожные чемоданчики. Как справляться с этой тревожностью?

– Как справляться с тревожностью? Не слушать новости, наверное. Прислушиваться к сигналам гражданской обороны.

– Может, на самом деле тревожность – это нормальная реакция организма?

– Нет.

– Чем вы ее вытесняете? Книгами, фильмами?

– Я вытесняю друзьями, рыбалкой. Раньше очень хорошо отдыхал в Карпатах. Почему? Там мое любимое село Дземброня. Это самое высокогорное село в Карпатах большое. Но там была такая прелесть. Там всегда не было интернета. Вообще.

Сейчас там на пике поставили вышку водафоновскую. Теперь там 4G интернет везде. Поэтому, с одной стороны, это хорошо — пилять селфи на берегу горной реки. С другой стороны, ты все время в курсе всего, что творится везде. Понимаете, какая ситуация? Я все время в своей жизненной философии все больше и больше понимаю, что Украина абсолютно несубъектна, когда речь идет о каких-то внешних силах, о том, что творится вокруг нее. Но возможность сделать Украину субъектной будет напрямую связана с тем, что мы из себя представляем как страна, как единение, «єдина родина», скажем так. Понимаете? Я считаю, что все наши усилия на то, чтобы мы стали субъектом, должны быть направлены по максимуму. Мы должны на уровне СНБО выстроить приоритеты, на что можно тратить деньги, на что нельзя. Потому что любой вякнувший про какую-нибудь Олимпиаду должен понимать, что его спросят, где ты там захотел заработать, понимаете?

Давайте лучше про другое – армия, медицина, дети. Выстроим вот это. Все, что пытается нас перессорить и разделить, надо карающим мечом нещадно давить в зародыше, превращать любые попытки разделения людей в маргинальные. Потому что есть принципы, что такое хорошо, что такое плохо. Есть мораль, в конце концов. Меня так научили мои мама и папа. Иногда я понимаю прекрасно, что я не могу ничего с собой делать.

– Это практически философский вопрос. Все, что нас разделяет, все равно это же внутри общества, большой группы, соединяет.

– И этим пользуются политики.

– Это неизбежно. Политики будут пользоваться всеми и всегда. Но какая-то самоидентификация все-таки должна быть.

– Да ради бога. А можно в основу самоидентификации поставить взаимоуважение между поколениями? Семью как абсолютно базовую ценность? Любовь мамы и папы? Воспитание детей?

– Это скорее гуманистические ценности, которые должны быть во всем мире.

– Так их нет. Мы их задавили. Люди выясняют отношения между собой, понимаете, забывая вообще о понятиях добро и зло… Это как… как вам сказать? Как радистка Кэт, которая, когда рожала, кричала «мамочка» по-русски, понимаете? Добро, оно наднационально. Должен быть какой-то критерий, что такое хорошо, что такое плохо. Это то, что я всем рассказываю.

– Но вы сами привели довод скорее против своей линии. Потому что она это кричала бессознательно. То есть это первично.

– О! Вот я ж вам про это рассказываю… Я рассказываю абсолютно как врач. Причем я это уже много раз рассказывал. Это ответ на ваш вопрос. Вы это не хотите понять. Принципиальное отличие человеческого детеныша от детенышей млекопитающих, от птичек, рыбок и всех остальных в одном. Это принципиально важный момент. Причем это биологический закон. Детеныши копируют поведение взрослых. То есть котенок, наблюдая за своей мамой, знает, как лизать, что делать – вот это его основа основ. Наблюдать. Если вы перебежали с ребенком на красный свет – все. Значит, так можно. Понимаете? Ребенок это фиксирует. Если мама и папа орут друг на друга – так можно. Если мама и папа говорят «спасибо», улыбаются доброжелательно и так далее – так нужно. Причем для человека есть понятие базовое. Базовое, твое – как нора, гнездо, где ты появился на свет. Что такое родина? Это место, где ты знаешь правила игры, где все для тебя понятно. И вот когда человек приходит в семью, есть несколько базовых вещей, которые он воспринимает как абсолютную догму. И к таким вещам часто относятся язык и религия. То есть человек, который родился в семье, где молятся этим богам, будет их защищать. Причем фанатично. Любой наезд на язык твоих людей или на веру твоих родителей воспринимается иррационально. Не на уровне логики, не на уровне здравого смысла. Понятно? Это наезд на твоих маму и папу. На твои первоосновы.

– Это же не только от этого зависит. Тевье-молочник, помните? Судьба его детей. Это все разные судьбы.

– Поэтому тем не менее самые лучшие попытки поссорить людей – это «мова и віра». Это самое эффективное, что можно вообще придумать. Самые страшные войны в истории человечества – это войны религиозные. Мы и сейчас видим религиозный фанатизм кругом. Мы считаем, что это страшно. «Мова и віра» – самое страшное, что может быть, чтобы разделить людей. И когда политики этим пользуются, еще и в стране, которая говорит, что она светское государство, где политик вообще не должен касаться вопросов религиозных, я считаю, что это прямой убийца Украины. Это моя позиция человеческая. Но она подкрепляется моими знаниями физиологии человека. Почему у нас сейчас такая проблема, вы ее не понимаете многие, что у нас в стране папы практически детьми не занимаются? По крайней мере, некоторые папы видят свою роль пойти с ребенком погулять, допустим, но принципиальных решений, связанных с детьми, – во что его одеть, как покормить, чем его лечить, в какой садик он пойдет – это папы не решают. Это все решают мамы. Все принципиальные околодетские решения принимают женщины. Почему? Почему папы этим не занимаются? Потому что у большинства украинских мальчиков нет опыта наблюдения за собственным папой, который поет ему песни колыбельные, решает, что есть дать, покупает вместе с ним одежду, ходит на родительские собрания, интересуется, что у тебя за диагноз. То есть мы не видим пап, которые занимаются детьми. И поэтому...

– Так пеленальных столиков нет в мужских уборных...

– Так вот это ужасно. Это неправильно.

– И в детских бассейнах нет раздевалок для пап…

– Видите. Это же чистый сексизм на самом деле, понимаете? Я к чему говорю? Почему нам так сложно сейчас? Мне сложно. Потому что я должен вырастить первое поколение мужчин, которые будут заниматься детьми. И у меня это получается неплохо. 20 лет назад в Киеве было 3% мужиков на моих лекциях, сейчас – 25%.

– Ничего себе у вас миссия.

– Это моя миссия.

– Так надо им рюкзаки складывать или как?

– Складывайте, я не буду. Я же рыбак. У меня всегда это с собой. У меня есть машина-пикап. У меня есть все для выживания в экстремальных условиях. Я умею, я все это умею.

 

Евгений Кузьменко, Татьяна Николаенко, Цензор. НЕТ

Фото и видео: Ян Доброносов, для Цензор. НЕТ

Источник

 

опубликовано 15/02/2022 12:28
обновлено 20/02/2022
Интернет

Комментарии

Для того чтобы оставить комментарий, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.